Екатерина Янык – Когда погасло солнце (страница 4)

«Время залечит, а я буду рядом», – упрямо твердил себе Саша. Он верил в это с той наивной убежденностью, на которую способны только по-настоящему чистые душой люди. Да и верить больше было не во что.

Паша на свадьбу не пришел. Официально – работал. По графику смена была не его, а единственного на весь поселок гармониста Мишки. Без Мишки ни одна свадьба не гулялась, и начальство относилось с пониманием: найдешь замену – свободен.

Но все знали правду.

Все знали, ради кого ходил на танцы неуклюжий Паша. Из-за кого отказал посватанной ему девушке – дочке секретаря райкома партии, между прочим. Ради кого встает до рассвета, чтобы до смены успеть набрать ягод в лесу.

В поселке шептались, гадали, делали ставки: выберет Пелагея образованного, начитанного Пашу, которому прочили должность руководителя, через пару лет, когда здоровье нынешнего окончательно вскинет белый флаг, или все-таки предпочтет неотесанного грубоватого Сашу, не зря же они с детства дружат? Шептались так, будто выбор был очевиден.

Он и был.

Промучившись, Пелагея решилась: будь что будет, на демонстрацию она пойдет с Пашей. Саше все равно работать в забое – его смена выпала как раз на праздник. О том, что Саша узнает – в их поселке что видели хотя бы пять человек, то видели все – Пелагея старалась не думать. Сам же сказал, что теперь можно по-человечески. Приняв это решение, девушка расцвела, будто сирень с соседнего барака. Глаза искрились, щеки раскрасились румянцем.

– Щи сегодня – объеденье! – хвалили шахтеры, стоя в очереди за добавкой. – Котлеты – пальчики оближешь!

Да что там щи или котлеты, даже пресная пшенная каша, сваренная Пелагеей, обрела какой-то особый вкус.

Девушка лишь улыбалась, разливая суп по мискам. Мысленно она красовалась в синем платье – том самом, что так ладно подчеркивало ее изгибы.

Отныне все будет по-другому. По-человечески.

– Зайду за тобой завтра в десять, – по-хозяйски оперевшись на косяк двери в ее комнату, Пашка протянул стакан черники – крупной, почти чернильной, с сизым налетом. Его глаза сверкали, голос дрожал от предвкушения.

Пелагея съела всего горсть ягод, вспоминая, как удивительно тонкие для шахтерских пальцы Паши, передавая стакан, задержались на ее ладони дольше необходимого. К обеду ее выворачивало наизнанку.

За окном гремел праздничный марш, а Пелагея лежала, свернувшись калачиком на койке, и стонала:

– Умираю я, Люда.

Горько так: весь поселок – Паша – на демонстрации, там флаги и радость, а Пелагея здесь, в душной комнате, с не замолкающими комарами и тазом вместо праздничного букета.

Толстая, хлопотливая Людмила работала медсестрой в медчасти. Хмыкнув, она громко поставила рядом с кроватью соседки опустошенный эмалированный таз.

– От отравления не умирают. Выпьешь побольше отвара шиповника, угля, и завтра будешь как огурчик.

– Я этому кормильцу пальцы повырываю, чтобы нечем было отраву собирать, – узнав, вскипел Саша. Еле успокоила его сладким крепким чаем.

Черника оказалась губительной: тошнота не прошла ни на следующий день, ни через неделю. Девятого мая поселок радовался победе, а Пелагея – хотя бы получасу без встречи с тазом.

В очередной раз обтирая прохладной салфеткой осунувшееся личико девушки, Людмила многозначительно подняла бровь:

– Кажется мне, что не в чернике дело. Месячные когда ждешь?

Вздрогнув, Пелагея уставилась на календарь с улыбающимся Гагариным. Красные дни – первомайские – вдруг поплыли перед глазами.

– Три недели назад должны были…

– Удачно я тогда к родне съездила, – присвистнула Людмила.

В комнате внезапно стало душно. Весенний ветерок, врывавшийся в распахнутое окно, не приносил облегчения, только бил выцветшую занавеску.

Пелагея медленно провела рукой по животу, там, где уже теплилась новая жизнь. Едва зародившись, она жестоко, резко, не спросив мнения и желания девушки, развернула ее судьбу.

Людмила молча налила ей стакан воды.

Пелагея сглотнула ком в горле, ощущая, как под ребрами сжимается чугунный обруч.

– Не жили по-человечески, нечего и начинать1, да, Люд?

*

Малой рос, окутанный радостью отца. Саша прикладывал ладони к еще плоскому животу будущей мамы, смеялся глупым, счастливым смехом. Пелагею тошнило месяц. Худенькая от природы, она таяла на глазах: кожа натянулась на скулах, глаза стали неестественно большими, ручки – как спички. Саша приносил ей сухари и крепкий чай – единственное, что ее организм снисходительно принимал, и аккуратно гладил по спине, когда ее выворачивало.

– Потерпи, – шептал он, – скоро пройдет.

Сам того не ведая, он озвучил тайную мечту Пелагеи: чтобы прошло. Чтобы завтра она проснулась – и оказалось, что эта беременность, неизбежная свадьба, укор в Пашиных глазах – все было лишь ночным кошмаром.

Пошел шестой месяц.

– Ути мой бОльшенький, – как девчонка ворковал Саша, обнимая живот жены, который после свадьбы, будто получив официальное разрешение, начал округляться, становиться заметным, приковывать взгляды окружающих.

Пелагее было не по себе от этих взглядов. Она знала, что за ними скрывается едкий шепот: точно ли отец – Саша? Может, Павел все-таки не зря носил ягоды? От этих сплетен отступившая было тошнота подкатывала с новой силой.

Скворчащее сало дергалось на сковороде, выбрасывая в воздух жирные брызги. Саша ловко переворачивал шумящие куски, крича через плечо:

– Брось тревожиться, родная. Покудахчут еще неделю, да и забудут. Я-то знаю, что ты бы никогда… с Пашкой… того.

На общей кухне семейного барака было тесно. Пять плит, пять столов, пять жизней – все вплотную, все на виду. Пелагея примостилась на табуретке рядом с Сашей, впитывая этот новый и странный уют: запах жареного сала, теплый пар от картошки, Сашин локоть, случайно касающийся ее плеча.

Муж. Ее. Навсегда.

Эти слова падали тяжело, непривычно.

– Кушай, родная. Сытая жена – счастливая жена, – Саша подкладывал ей самые хрустящие куски шкварок. – Я техникумов не заканчивал, как некоторые. Но со мной всего будет вдоволь.

Сашина любовь обволакивала Пелагею плотным коконом. Она ширилась вместе с округляющимся животом, требовала отдачи и благодарности, но внутри Пелагеи зверино выла пустота.

Сколько еще проклятая судьба будет ее испытывать?? Вновь и вновь вторгается она в ее жизнь, как паршивец-мальчишка, рушащий только что построенный из веток домик. Пелагея устало облокотилась на мужа. Пора смириться, признать, что сопротивление бесполезно. Ее жизнь – лишь игрушка в руках злобной судьбы, которой, судя по всему, не милы ни осинки, ни апельсинки. Она ненавидит всех. И сколько ни старайся, как ни борись – все равно окажешься на дне, раздавленной и уничтоженной.

Где-то там, в параллельной жизни, другая Пелагея смеялась с Пашей в просторной кухне, где пахло не шкварками, а сахарными пышками. В той жизни она познала и животную жадность прикосновений, и тот самый огонь, от которого пылают ладони и путаются мысли, и колотящееся от одного лишь его взгляда сердце.

Дверь в ту жизнь захлопнулась, едва приоткрывшись. И бабий век Пелагеи закончился, не начавшись.

– По-твоему, вот это, – она обвела взглядом кухню, – и есть та самая человеческая жизнь, как у всех, да, Саш?

Муж глупо улыбнулся в ответ и закружил Пелагею по кухне, натыкаясь на табуреты, снося локтями кастрюли.

– Она самая. Мы становимся корнями, родная, – голос Саши прозвучал неожиданно мягко, как шелест листьев над родником. Он вновь прижал ладонь к ее округлившемуся животу, его пальцы дрожали. – Это – наш росток.  У него будут твои глаза. Твой нос. Твой характер. А я буду землей. Буду крепко держать вас обоих.

Пелагея вздрогнула: не ожидала от двадцатидвухлетнего необразованного Саши таких слов, которые чутко пробрались в самое сердце.

Говорить о таком ему было легко: в нем жила память о том, кто он и откуда. У него был тот мощный тыл, с которым можно пройти сквозь любой ад – и выстоять, продолжая верить в возможное счастье.

А как быть корнем Пелагее, если у нее самой корней нет?

И вообще, как это, когда ты сам становишься корнем, новым звеном в цепи поколений? Как это, когда твое тело – ствол, а руки – ветви, и через тебя сквозит сама жизнь?

Как это, быть тем, кто решает, будет ли в доме смех или тишина?

Как убить свои страхи и ненависть, чтобы не заразить ими малого?

Как это – быть для него вратами в лучшую жизнь?

«А я буду той землей, что крепко держит вас обоих».

– Сашенька, – голос Пелагеи сорвался, она судорожно вжалась в грудь мужа. Груз ответственности показался до жути прекрасным и прекрасно-жутким одновременно. – Без тебя мне не справиться. На за что.

Тот, кого она все это время считала врагом – этот незваный гость в ее утробе – внезапно стал спасением.

Пелагея робко коснулась живота; сначала – кончиками пальцев, будто боясь обжечься. Потом – всей ладонью, которая сама знала, как наилучше лечь на этот теплый холмик.

Я – мама.

Она зажмурилась, представляя, как там уже бьется крохотное сердечко.

В груди что-то перевернулось, не больно, а будто давно заржавевший замок, наконец, щелкнул, выпуская наружу то, что годами томилось взаперти. Сквозь привычную тяжесть пробился первый лучик легкости.

Впервые за долгие месяцы Пелагея вдохнула полной грудью.