Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 49)

Он почувствовал ее оргазм кожей, он накрыл ее за секунду до того, как опустошил и его.

Удерживая ее от падения, уткнулся носом в шею, покусывая вспотевшую кожу зубами. Так и не вышел из нее, а потому по-прежнему ощущал ее. Всю. До конца. До последней клеточки столь желанного тела. Но почему же этого вдруг стало мало?..

— Ненавижу, — спустя время выдохнула Кара, тяжело дыша. — Ненавижу, — повторила она тише.

— Кого? — совершенно серьезно спросил демон, не глядя на нее. — Меня? Или себя?

Она промолчала не найдя, что ему ответить. Потому что правда была равносильна еще одному падению.

Глава 20. Соперница

20 глава

Соперница

Жизнь за гранью изменилась для меня. И дело не только в том, что я уже более или менее смирилась с тем, где нахожусь и кем здесь являюсь, ведь, смирившись, я не потеряла надежды, что когда-нибудь смогу убежать из этого ада. Вопрос состоял в другом: а является ли это место действительно адом для меня? Это ограничивает мою свободу, делает меня уязвимой и раненой птицей, заключенной в клетку из золота. Но ад ли это? Меня принуждают и мне приказывают, надо мной здесь имеют власть люди — или всё же не люди? — которым не было бы до меня дела, будь мы за границей Второй параллели. А сейчас я — рабыня, всего-навсего служанка, игрушка, услаждающая своего хозяина. Ад ли это? Есть ли в мире место, где мне могло быть хуже? Оно было — детский дом. Там я боролась за жизнь и побеждала. А здесь… здесь жизнь сыграла со мной в ответ, откровенно заявив, кто из нас двоих является хозяином положения. Это точно не я.

Но разве того, что я вытерпела, что перенесла и чего добилась из ничего и кем стала из никого, не может откупить меня от столь унизительного, оскорбительного и — совершенно точно! — незаслуженного положения, какое я занимаю сейчас!? Разве выживание в детском доме, преломление судьбы в поисках своего места в этом мире не стоит того, чтобы заслужить свободу и быть вольной самостоятельно выбирать, где жить, как и с кем!? И в каком качестве! Разве я заслужила судьбу рабыни? Выбравшись из ужаса избиений и с колен встав на ноги, перечеркнув прошлое и решив строить настоящее, разве не смела я надеяться на подарок судьбы? Но вместо дара мне преподнесли новое испытание.

Об этом мире я до некоторого времени не имела ни малейшего представления. Даже через время я не могла осознать до конца, что это правда, что я нахожусь за гранью, в другом измерении и пространстве, в другой параллели. Оставаясь все же на территории знакомой мне реальности, — в Праге ли, в Варшаве или в Вене. Просто вне досягаемости от посторонних глаз. Не достойная на эти чужие глаза попасться. Здесь это было чревато последствиями. Меня могли увидеть, со мной могли поговорить, я даже могла пожаловать на то положение, к которому меня принудили. Но окружающие покрутили бы пальцем у виска, сославшись на мое невменяемое состояние. К такому трудно подготовиться, поверить в подобное, не увидев всё своими глазами, просто невозможно. Я оказалась заключенной в золотую клетку с личным надзирателем, лишенная прав рабыня, приговоренная к вечной каторге за то, что ничего не сделала.

Да, у меня появился… хозяин. Господин. Штефан Кэйвано. Мрачный и беспощадный демон. Одного его взгляда порой хватало, чтобы меня бросило в холод, а затем в жар. Слишком противоречивые эмоции, но обмануть себя и заявить, что я его просто ненавидела, нельзя. Он являлся теперь неотъемлемой частью моей жизни. И все уверения, что он меня не отпустит… Я верила ему. Я знала, что так и будет. Если я сама не позабочусь о том, чтобы предоставить себе свободу.

А еще в моей жизни была она. София Бодлер. Аристократка, знатная особа, дочь одного из влиятельных людей Второй параллели, да и моего мира, пожалуй. Равная по положению моему хозяину и решившая во что бы то ни стало заполучить желаемое, — стать Княгиней Кэйвано. И она была соперницей. Хотя нет, это меня она считала соперницей, полагая, что Кэйвано уделяет мне слишком много внимания для обычной рабыни, и ревновала. Меня к нему. И его ко мне. Где логика?..

Ревность. Наверное, оно не подвластно логике. Это странное чувство, возникающее внутри тебя даже против твоей воли. Я никогда не ощущала его, раньше как-то повода не было, причин. До того как попала… сюда, повода, да и объекта ревности, как-то не находилось. А теперь, здесь, в отношении Штефана Кэйвано к этой женщине… что-то такое… непонятное, рваное рвалось из груди, чему я не могла дать определения. Жгучее чувство, острое, как клинок, и необъяснимое, как сверхъестественное явление. Наверное, не ревность, уверяла я себя, но протест! Я не желала, чтобы эта женщина стала хозяйкой замка Кэйвано. Не желала, чтобы она стала моей хозяйкой. Не желала, чтобы он женился на ней. Он этого не хотел, даже, наверное, скептически относился к откровенному стремлению Софии Бодлер занять княжеский трон с его гербовым отличием. А еще… он не любил ее. А он вообще любил кого-нибудь? На этот вопрос ответа я не находила, но догадывалась о нем. Нет. Он никогда никого не любил.

Изменилось ли мое отношение к Кэйвано? Вопрос, определенно, требует тщательных размышлений. Кажется, наши отношения просты и прозрачны. Он — хозяин, я — рабыня. Куда уж проще? Но… всё было не так просто. Как и всё, что кажется наивным и понятным на первый взгляд. Может ли вообще измениться отношение рабыни к своему хозяину? Я ни на минуту не забывала о том, кто он такой, кем является за пределами того мира, в котором жила когда-то и куда не теряла надежды попасть вновь, как не забывала и того, что он со мной сделал, в кого меня превратил. Но вместе с тем я отлично понимала, что что-то переменилось в отношениях между нами. Что это было и когда всё началось, я не могла ответить. Когда определилась эта перемена? Можно ли сейчас, спустя время, уловить дату эволюции? Я не могла сказать определенно, но чувствовала, что лед тронулся. Но я еще не знала и не догадывалась, в какую сторону.

Разделяло нас очень многое. В мире, где я жила, между нами стояло социальное положение, его высокий статус богача-предпринимателя и мой — обычной санитарки в пражской больнице. Слишком он был высоко, слишком низко стояла я. Но даже тогда это положение не было роковым или плачевным, чем стало оно сейчас. Я — в положении рабы, и он — на престоле господина. Между нами пропасть. Между нами трагедия одной судьбы — моей. Между нами — всё, что нас окружает. А еще… Еще между нами София.

Изысканная и утонченная леди Бодлер откровенно негодовала, наблюдая за нашими отношениями, если их так можно было назвать, всю свою ядовитую злость выплескивая на мне. Естественно, кому еще она могла заявить, что недовольна установившимся порядком вещей, тем, что простая рабыня стала занимать в постели Князя место единственной любовницы? Кому она могла пожаловаться? Штефану? Это даже звучало смешно! Да и слушать он бы не стал, если бы обошлось без иных последствий. За те месяцы, что я провела в его доме, я кое-что о нем узнала, подслушав разговоры слуг и рабов, кое-что поняла, прочитав газетные статьи о Штефане Кэйвано, как предпринимателе, а что-то осознала и без подсказки, что-то, что вовсе не требовало объяснений. Штефан Кэйвано был из разряда тех людей, которые не слушают чужих мнений, а поступают так, как считают правильным сами. Думаю, что это знала о нем и София Бодлер.

Она была невыносимой. И даже не потому, что вымещала всю свою злость на мне, ревнуя и бесясь от невнимания Кэйвано к своей аристократической персоне, ведь раньше этого внимания было, по всей видимости, предостаточно. Но, наверное, даже это она снесла бы, пережила, перебесилась. Но София была невыносима той невыносимой ревностью, которой давит женщина на людей, которых винит в потере своего прежнего положения в жизни любимого мужчины. И виновницей всех преступлений для нее стала я.

Казалось бы, что ее пугает, почему она бесится и откровенно злится, ведь я просто рабыня — игрушка хозяина, захотел — поиграл, захотел — отбросил в сторону за ненадобностью. В чем проблема? Останется-то Князь все равно с ней, вернется все равно в ее постель. И женится тоже на ней, превратив в хозяйку, в Княгиню и госпожу, а меня оставив лишь рабыней. Никем — для себя и для нее. Но София была, видимо, из того сорта людей, которые не терпели отклонения в сторону от своих желаний и стремлений ни на йоту. И, если видели малейшие изменения в отношениях, устраняли этот пробел. Или причину возникновений этих изменений. Любыми способами и путями, чтобы вернуть себе прежнее положение. Даже идя по головам. И я была уверена, что следующей в списке «голов», которых касается ножка аристократки, была моя.

Ее злость, граничащая с яростью и безудержным гневом, вначале не давала о себе знать. Она старалась насолить мне спонтанно, словно случайно, мимоходом. Солгать, что я вела себя с ней непозволительно грубо, пренебрежительно; обернуть на скатерть принесенный мною (по ее же инициативе!) чай и выставить всё так, будто я сделала это нарочно; испортить себе платье, свалив всё на меня, якобы не доглядевшей за ним; раззадорить хозяйских собак, чтобы потом можно было указать на меня, заявив, что это я, якобы, виновна в том, что не закрыла загон на засов. Ее претензии были необоснованными, я откровенно негодовала, Лейла просила не обращать внимания, а Штефан… ему было до лампочки, что происходит. Но постепенно злость Софии перешла и через эти допустимые границы «случайностей», вскоре она открытым текстом стала говорить мне, угрожая, чтобы я и думать не смела о том, чтобы занять ее место в постели Князя. Место, которое, как оказалось, должно было единственно принадлежать ей.