Екатерина Тараканова – В моем доме мелочей нет (страница 2)

Игорь Викторович шёл в своих мыслях, как вдруг со спины кто-то вонзил в него нож. Он повернулся, увидел Фёдора Петровича. Тот стоял и со стеклянными глазами смотрел на него. Игорь только успел спросить:

— За что?

Фёдор Петрович сказал:

— За справедливость.

В это время Фёдор Петрович стоял, и его сознание ещё не принимало того, что он совершил, но когда он понял, что Игорь умер, то ощутил какое-то облегчение — что наконец-то справедливость восторжествовала. Он даже не понимал, как это происходит, но ему как-то стало легче, будто камень, который лежал у него на груди, убрали. Он вызвал скорую, но ждать не стал и ушёл домой.

Нина Ивановна сидела на кухне и ждала мужа, так как это было на него не похоже, чтобы в такой поздний час Фёдора Петровича не было дома. Как только он зашёл, она спросила, где он был. Фёдор Петрович не ответил, сказал собрать ему вещи. Сам ушёл в ванную. Нина Ивановна ничего не понимала, но сделала, как он просит; на её лице всё время читался вопрос: «Что случилось?»

Из ванной Фёдор Петрович вышел бледный как белый лист. Руки тряслись, взгляд бегал. А от чувства облегчения и справедливости не осталось и следа. До него стало доходить, что он сделал. И он не мог поверить, что это сделал именно он.

Нина Ивановна села напротив и в слезах стала просить мужа рассказать ей всё. Фёдор Петрович шёпотом сказал:

— Я убил его.

Она сразу поняла, о ком речь, и закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она, — Федя, что же ты наделал?!

Она рыдала горькими слезами навзрыд, а Фёдор Петрович сидел напротив и смотрел на неё пустыми глазами, ничего больше не говоря. Просидев на кухне остаток ночи, Фёдор Петрович сказал:

— Пора, я должен сознаться.

Она подала ему сумку. Он не обнял её на прощание, лишь только кротко посмотрел и вышел, а она перекрестила его вслед.

Фёдор Петрович сам пришёл в отделение, выложил нож и во всём сознался. Облегчение в ту ночь испытал разве что следователь: убийца явился сам, дело закрыто, искать никого не нужно. А Фёдора Петровича увели в камеру, где никакого облегчения не было и в помине — только холодные стены и липкая тишина.

Следствие тянулось больше двух месяцев. За это время Нина Ивановна приходила к нему только раз — не потому, что не хотела, а потому, что только один раз её пустили. Дальше она увидела его уже только на суде. Фёдор Петрович заметил, как сильно она постарела и похудела за это время, и винил себя за то, что причина этому — он. Но и себя он оправдывал тем, что не мог иначе поступить: он должен был добиться справедливости. Всё это время он твердил у себя в голове, что не хотел этого убийства, что раскаивается, что не хотел, не хотел… Он молился, но язык коверкал слова, то вообще забывал молитву на середине; он просто иногда стоял в камере, смотрел в одну точку, крестился и повторял: «Прости, прости, прости». Но от этих слов не становилось легче, он не ощущал в душе никакого облегчения — только ещё более тяжёлый камень, который погрузили на него. Он никак не мог понять почему. Почему ему не легче? Он сотворил это ради справедливости, он пришёл и сам признался, он вызвал скорую, но в душе откликались только пустота и непонимание.

Суд прошёл, наверное, как обычно для всех судов, только в клетке теперь сидел не Игорь Викторович, а сам Фёдор Петрович. И весь суд он сидел и смотрел в пол, даже побоялся посмотреть на Нину Ивановну, не хотел встречаться с ней взглядом. А Нина Ивановна, наоборот, только сидела, смотрела на него и хотела, чтобы хотя бы одним глазком он на неё взглянул. Чтобы она могла понять: за что? За что он так жестоко с ней обходится, оставляя её одну? Но нет.

В последнем слове, которое дали Фёдору Петровичу, он сказал, что видит Бог: он не хотел совершать этого преступления, искренне раскаивается в содеянном и просит прощения у всех, кому причинил боль. Но даже произнеся эти слова, он не почувствовал ничего, кроме пустоты и боли. Он не знал, в чём причина: он искренне верил, что не хотел убивать, искренне верил, что раскаивается, но ничего не чувствовал в душе.

После объявления приговора Фёдор Петрович всё-таки взглянул на Нину Ивановну. Его взгляд испугал её — точнее, она просто не узнавала мужа, будто это был другой человек. Закрыв рот руками, чтобы не разрыдаться, она посмотрела ему вслед в последний раз, а он даже не обернулся.

Проходили дни, месяцы, годы. За всё время Нина Ивановна ни разу не навестила Фёдора Петровича — да он и сам понимал, что ехать слишком далеко. Она писала ему часто, рассказывала, как живёт, как проходят её дни. Расписывала свой быт от и до. Фёдору Петровичу это грело сердце и на время затмевало ту пустоту, что была в душе словно чёрная дыра. Ни молитвы, ни слёзы не уменьшали её. Проваливалось всё как в пропасть. Фёдор Петрович даже молиться стал всё реже и реже, а потом и вовсе перестал, потому что от молитв не становилось легче, а только ещё тошнее делалось внутри.

Прошло долгих семь лет, и наступило время, когда письма перестали приходить. А потом пришла страшная новость, из-за которой ему пришлось даже побывать в медпункте: Нина Ивановна скончалась, так и не дождавшись его домой. На похоронах с ним случилась истерика — столько лет он всё держал в себе, и тут не сдержался. Он просто кричал:

— Нина, Нина, прости! Я виноват, я виноват, прости!

И рыдал, просто рыдал. И тут он почувствовал, что вот оно — раскаяние. Да, он точно понял, что это оно. Но раскаяние это было за вину перед женой, а не то, которого он так долго ждал.

Прошло ещё несколько дней или недель — он перестал считать. Он сидел в камере и впервые в жизни не думал о себе. Он думал о Нине: о том, как она ждала его, писала письма, как старела одна, как, наверное, плакала вечерами, когда никто не видел. И тогда сквозь эту боль он вдруг увидел Игоря. Не убийцу своего сына, а человека, отца, мужа и сына. Человека, который тоже жил, возможно, с тяжестью.

И Фёдор Петрович вдруг понял то, чего не мог понять все эти годы: он не совершил справедливость. Он совершил то же, что совершил Игорь. Взял чужую жизнь. Только Игорь сделал это, не видя человека на дороге, а Фёдор Петрович — глядя прямо в глаза. И именно это — «за справедливость» — было самым страшным, потому что он умудрился облечь убийство в праведность.

В этот момент что-то в нём сломалось — не так, как сломалось после смерти сына. Тогда надломилось что-то живое и осталось озлобленным. А сейчас ломалось само озлобление. Как будто панцирь, который он носил все эти годы и считал своей правотой, треснул и осыпался, и под ним оказался не воин справедливости, а старый, усталый человек, который разрушил всё, что любил.

И тогда ему стало так стыдно, что он не мог дышать. Не та пустая тоска, что грызла его все годы в камере, не то оцепенение, от которого слова молитвы коверкались на языке. Живой, настоящий стыд — за каждое слово «за справедливость», за каждый год, что он твердил себе «я не хотел», за то, что даже на суде стоял и говорил «не хотел», когда хотел, всё продумал и всё подготовил. Он хотел. Он просто не хотел хотеть.

И Фёдор Петрович впервые за все годы опустился на колени. Не потому, что так положено, не потому, что так учили в церкви. А потому, что ноги не держали. И заплакал, головой прижавшись к полу. Тихо, тяжело, как плачет человек, который наконец увидел себя без оправданий.

— Прости меня, Игорь, — сказал он, и эти слова были первыми честными словами, которые он произнёс за всё это время.

Он не почувствовал облегчения. Раскаяние не приносит облегчения. Оно приносит ясность. И ясность была невыносимой.

По чужой инструкции

Сергей не спеша ходил и собирал свои вещи по квартире, как будто хотел ничего не забыть, чтобы больше не возвращаться. Иногда что-то спрашивал у Марины, которая была на кухне и молча чистила картошку, хотя сама не знала, зачем ей столько картошки. Но так было легче переносить сборы и последующий уход мужа.

На днях муж ей сообщил, что уходит к другой женщине, что всё уже решил и ничего не обсуждается, на развод уже подал. Марина приняла эту новость спокойно. Она ведь не слепая и давно всё видела, просто до конца не могла себе в этом признаться и гнала эти мысли прочь. Старалась сосредоточиться на работе и на сыне, который уехал учиться после школы в другой город.

Она видела, что муж стал рыться в одежде, начал использовать мужской парфюм, который на дух раньше не переносил. Задерживался на работе. Иногда Марина вообще не знала, ночевал он дома или нет: ложилась она, когда его ещё не было дома, а просыпалась — он уже собирался на работу. А может, просто приходил переодеться.

Дочистив всю картошку, Марина просто молча стояла в коридоре и смотрела, как Сергей вернулся за последней сумкой. Ком, который стоял в горле, вотвот вырвется наружу, и она его сдерживала — не хотела, чтобы муж это видел.

Сергей сказал: — Ну, вроде бы всё. Так, будто закончил какое-то простое дело, и посмотрел на Марину.

Марина хотела что-то сказать, но он её перебил: — Так, всё! Давай без вот этих вот лишних слов и разговоров. Всё уже решено, заявление я уже подал. Потом на суде скажешь, как и решили: дача и машина — мне, а квартира — тебе, хорошо?

Марина только сказала: — Угу.