Екатерина Суворова – Призма пофигизма. Сказка для тревожных (страница 4)

– Спасибо, дед, – бормотала я в первые дни. – Очень помог. Прямо исчерпывающее руководство.

Призма молчала. Она вообще была неразговорчивой. Лежала себе в кармане и ждала.

А я ждала чуда. Честно. Я думала, что сейчас буду смотреть на проблемы через стекло, и они будут рассасываться, как сахар в горячем чае. Раз – и нет проблемы. Два – и всё хорошо. Три – и я сижу на облачке, ем зефир и слушаю пение ангелов.

Не тут-то было.

Первая неделя превратилась в сплошной эксперимент. Я тестировала Призму на всём подряд. Как лабораторная мышь, только с фантазией.

Эксперимент первый. Начальник.

Утро понедельника. Начальник вызывает к себе в кабинет и начинает говорить что-то про отчёт, который я «совершенно точно должна была сдать в пятницу, но почему-то не сдала, и вообще, если так пойдёт дальше, то я не знаю, что с вами делать, Суворова».

Обычно в этот момент у меня включалась программа «Замри и умри». Я переставала дышать, краснела, бледнела, покрывалась пятнами и мысленно писала заявление по собственному желанию, хотя отчёт, между прочим, был сдан ещё в четверг, просто этот товарищ вечно всё теряет.

В этот раз я полезла в карман за Призмой.

Начальник смотрел на меня с укоризной. Я смотрела на начальника через мутное стёклышко.

И вдруг я увидела.

У него усы смешно шевелились, когда он говорил. Одна пуговица на рубашке была застёгнута криво. На галстуке – маленькое пятнышко от вчерашнего обеда. И глаза у него были не злые, а просто уставшие. Как у человека, который тоже не высыпается, тоже переживает, тоже боится, что его уволят, и вообще – дома, наверное, тоже проблемы.

Я смотрела на него через Призму и думала: «Господи, да он же просто маленький испуганный человек в нелепых штанах».

Штаны, кстати, действительно были нелепые. В клеточку.

– Вы меня слушаете, Суворова? – спросил начальник.

Я опустила стекло.

– Да, – сказала я. – Слушаю. Но отчёт я сдала в четверг. Я могу показать вам письмо.

Начальник замер. Потом полез в компьютер, нашёл письмо, прочитал, покраснел (уже сам), пробормотал что-то про «техническую ошибку» и отпустил меня.

Я вышла из кабинета живая, не уволенная и даже с чувством лёгкого превосходства. Потому что видела его в клетчатых штанах.

Призма работала.

Эксперимент второй. Очередь в поликлинике.

О, это был высший пилотаж.

Вы знаете эти очереди? Когда талон на 10 утра, а в кабинет заходишь в 11:45, потому что перед тобой бабушка с двадцатью вопросами, потом мамаша с орущим ребёнком, потом мужчина, которому «только спросить», и он спрашивает сорок минут.

Я стояла в этой очереди и чувствовала, как закипаю. Великое Пятно пульсировало. Внутри поднималась волна праведного гнева: «Да сколько можно! У меня тоже дела! У меня тоже жизнь! Я тоже занятой человек!»

Я достала Призму.

Посмотрела на очередь. Посмотрела на закрытую дверь кабинета. Посмотрела на часы.

Ну и что?

Ну и что, что я опоздаю? Опоздаю – переживу. Ну и что, что очередь длинная? Она не вечная. Ну и что, что бабушка задаёт дурацкие вопросы? Ей, может, страшно. Она одна. Врач – единственный человек, который с ней сегодня поговорит.

Я убрала стекло и вдруг заметила, что дышать стало легче. Пятно сжалось. Я стояла в очереди и не злилась. Я просто стояла. Смотрела в окно. Думала о своём.

В кабинет я зашла в 11:52. И даже не злая.

Эксперимент третий. Провальный. Солнце.

Не смотрите через Призму на солнце.

Я предупредила.

Мне просто стало интересно, что будет. Вдруг она покажет мне какие-то космические тайны? Вдруг я увижу другие миры?

Я увидела яркие круги перед глазами и полчаса чихала. Призма, к счастью, не расплавилась, но я поняла: у всего есть границы. Даже у волшебства.

Эксперимент четвёртый. Домашний. Самый сложный.

Вечер. Тяжёлый день на работе. Я прихожу домой и мечтаю только об одном: залезть в ванну, потом в пижаму, потом под плед и чтобы меня никто не трогал хотя бы полчаса.

Но дома – дети.

Сын встречает меня в коридоре с таким лицом, будто только что похоронил хомячка. Хотя хомячка у нас нет, слава богу.

– Мам, я двойку получил, – выдаёт он.

И замирает. Ждёт бури.

Обычно буря случается. Я начинаю длинную лекцию про то, что учиться надо, что без образования никуда, что я на работе вкалываю, а он, значит, двойки тащит, что стыдно, что позор, что вот у Людмилы из бухгалтерии сын – отличник, а ты…

В общем, вы знаете этот монолог. Сами его, может, в детстве слушали. Сами, может, теперь произносите.

В этот раз я полезла в карман за Призмой.

Сын смотрит на меня виноватыми глазами. Щёки красные, лохматый, форма мятая, пуговица болтается на нитке. Живой, тёплый, мой.

Я смотрю на него через стекло.

Ну и что?

Ну, двойка. Что случится? В космос не возьмут? Так он и не собирался. Доктором наук не станет? Может, и не надо. Инженером? Тоже не факт. Умрёт от голода под забором из-за одной двойки по математике в девятом классе? Статистика говорит, что вряд ли.

Я убираю стекло. Сын всё ещё стоит и ждёт приговора.

– Расстроен? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Я тоже расстраиваюсь, когда у меня что-то не получается, – говорю я. – Давай вечером разберём, что там было. Вместе. А сейчас иди ешь.

Сын моргает. Он не верит своим ушам. Обычно после двойки как минимум час ада.

– Иди-иди, – говорю я. – Я устала. Иди.

Он уходит на кухню. Через минуту оттуда слышится звон вилок и его разговор с сестрой. Жизнь продолжается.

Я иду в комнату к дочке. Она лежит на кровати, уткнувшись в телефон. Лежит тут, судя по позе, уже часов пять. Уроки не сделаны, комната не убрана, обещала помочь с уборкой – не помогла.

Внутри уже привычно закипает. Великое Пятно дышит огнём.

– Ты опять целый день в телефоне? – начинаю я голосом, который мне самой не нравится.

Дочка не отрывается от экрана:

– Ага.

– А уроки?

– Успею.

– А комната?

– Потом.

Обычно в этот момент я взрываюсь. Начинаю про то, что телефон отберу, что она не ценит, что я работаю, а она, что зрение испортит, что погулять надо, что живое общение, что…