Екатерина Соловьева – Вечерняя звезда (страница 80)
– Есть. Но… Не люблю я соцсети…
– Ладно. Тогда примем натурой.
– В смысле?..
– Телефон давай!
Мой сто раз уроненный на разных стройках смартфончик пошёл по рукам.
– Маловато будет! – голосом дворника из мультфильма заявила Лена. – О, уже интересно! Всё раскидано, непорядок. Я тебе папочки создам.
Лена мгновенно наделала папок, разложила по ним немногочисленные фотки, и в комнате стихло.
Девчонки смотрели в телефон, потом на меня с растущим любопытством.
– Да что вы там нашли-то? Хоть покажите.
Лена собрала вместе фотографии Павла, Саши, Роланда и Николая. Туда же затесался Кирилл.
– О, брателло! – засмеялась Женька. – А ничего, как выясняется. Стрижечка, рубашечка. Вырос пацанчик, ну надо же!
– Не слишком молодой для тебя? – скривилась Люся в мою сторону.
– Чтобы комп настроить? Нормальный.
Шидлик шумно выдохнула.
– А его даже я не видела, – показала она на Николая.
– Лизка, откуда ты их берёшь? С конкурса красоты?
– Да они – мои друзья, ничего серьёзного. Николай – сын маминой приятельницы, тёти Вали.
– Это всё объясняет, конечно, – улыбнулась Лена. – У наших мам тоже есть приятельницы, и ни у кого из них нет таких сыновей.
– Ну и как Николай? – не унималась Женька в метро. – Не перебил твоего Вольфрама?
– Жень, что ты говоришь? Перебил… Вольфрам – не чек, а Николай – не кассовый аппарат. А вообще, он очень на него похож внешне, но моложе.
– Лиз, может, это знак? Намёк не ждать несбыточного.
– Нет. Это напоминание о том, кого я люблю.
Чмокнув меня, Женька вышла, вагон вдруг опустел, я смогла сесть. И уставилась в окно. За моим отражением летели толстые, покрытые пылью электрические кабели. Вот так всегда, одно скрывает другое. За трогающим мою душу лицом живёт человек, готовый уволить рыдающую секретаршу с больной мамой. А что я знаю о Вольфраме? Прóклятый принц из страшной сказки. Когда я перестану в неё верить?
Спать легла с тяжёлыми мыслями. Я тосковала по моему волку. Как тяжело жить в неведении! Хотя бы маленькая весточка, слово, образ, звук. Я пойму, услышу, почувствую. Только скажите, что он есть. В любом из миров.
Во сне я брела через лес, пока не вышла к освещённой жёлтыми фонарями беседке, в которой меня ждали.
Его лицо было скрыто чёрной кружевной маской, такой плотной, что черты лишь угадывались. Прорези для глаз отсутствовали – на их месте завитки прихотливого узора становились реже. В следующее мгновение мой собеседник отпрянул и больше не приближался ко мне, его взгляд утонул в тени. Моё сердце застучало. Мало ли во вселенной серых глаз? Но есть одни – цвета сумрачного остывшего пепла.
– Выпейте. – Он наполнил два бокала из хрустального в серебре кувшина. – Дивное вино. Оно почти не пьянит, но уносит грусть и тревоги. – И пригубил свой бокал.
Я отпила глоток. Вино и вправду было необыкновенным, словно кто-то растворил в нём силу лета, солнечный свет, вкус и аромат спелых фруктов.
– Легенда о красавице и чудовище не единственная, – он говорил хрипловатым баритоном. Таких шершавых тонов я не слышала в голосе Вольфрама и двуного чудовища, а у волка они были.
– Расскажите, сударь, – попросила я, не в силах скрыть волнение.
– Его прокляли за упрямство. Он отказался жениться на девушке, которую для него выбрали родители. Она ему не понравилась, он заявил, что будет несчастлив с ней, – крайнее легкомыслие для аристократа.
– Желание быть счастливым я бы не отнесла к легкомыслию, оно кажется обоснованным.
– Кровь прежде всего. Но упрямец не прислушался к велению крови и к тому же отверг племянницу опасного колдуна, по воле которого превратился в чудовище и не мог покидать скромный летний замок, оставаясь в нём без слуг и придворных.
– Какое же условие положил колдун для освобождения от проклятия?
– Разнообразия в этом вопросе мало. Поцелуй любящей девушки. Весь мир сошёл с ума от поцелуев! Поскольку на момент проклятия таковой не существовало, кандидатка должна была влюбиться в нашего героя, разделив с ним заточение в замке. Справедливости ради добавлю: прогулки в парке не возбранялись.
Я подумала, что большинству жителей мегаполисов это проклятие показалось бы вечным отпуском с проживанием в гостинице «три плюс». На четыре звезды без менеджмента и обслуги замок не тянул.
– Неужели желающих не нашлось?
– Нашлось – не то слово. Ведь для некоторых даже запущенный замок – лакомый кусочек.
«Да уж! И эти некоторые, как правило, способны отмыть его, отчистить и натереть до блеска», – подумала я.
Бесприданницы повалили валом. Их привлекало не только богатство, но и сведения о красоте принца – на городской площади раздавали рекламные буклеты. Отдельным пунктом буклет славил его покладистый характер, что, в отличие от богатства и красоты, было циничной ложью, распространённой по приказу короля ради скорейшего возвращения наследника. Девственность не значилась в списке требований к соискательницам лапы и сердца чудовища, толпа невест пестрела обиженными молодыми брошенками и сомнительными вдовушками. На входе в королевский дворец, где учитывали невест, висел портрет принца в человеческом обличье. Дамы ахали, прихорашивались и записывались в толстую книгу. Толпа существенно редела в первом же зале – у портрета чудовища в нынешнем состоянии. Самые нежные падали в обморок, прочие трагически вздыхали, стискивали зубы и мужественно двигались дальше. После собеседования девиц становилось в разы меньше. Их отпугивало маленькое замечание, вскользь произнесённое колдуном, но, к счастью, вовремя подмеченное советником короля. Бескорыстие. Единственное упоминание о нём (с последующим описанием неприятностей в виде собственного проклятия за жадность) многих толкало к выходу. Кто-то срезался на отсутствии слуг, кто-то – на мысли, что проклятие снимется не сразу, на это могут уйти годы. До замка добредали единицы. Половину из них выгонял принц. Чудовищем или не чудовищем, жить с уродиной он не собирался, проявляя неуместную придирчивость. Оставшаяся часть невест была так несущественна, а выдерживала максимум неделю, что не стоила и упоминания, если бы не одна дочка обедневшего семейства, сбежавшая от алтаря. Её сосватали за старика, который безо всякого проклятия выглядел не лучше чудовища. Она явилась во дворец в рваном свадебном платье с грязным подолом и в одной туфле, лохматая, с ветками в волосах и с исцарапанными руками – страдалица бежала через лес. О квесте «Полюби монстра!» она услышала в очереди невест, которую приняла за бесплатную раздачу супа. Портрет (с него взирал высокий стройный красавец с тёмными кудрями и слегка порочными синими глазами) поразил её молнией. Как сомнамбула она повлеклась вместе с толпой, изображения принца в прóклятом статусе не заметила вообще и пришла в себя лишь на стульчике у стола пожилого господина, спросившего её имя, титул и фамилию отца и заговорившего о бескорыстии. Она отвечала рассеянно и невпопад, у чиновника возникло сомнение относительно вменяемости кандидатки.
– Вы, часом, не хвораете, душенька? – он внимательно вглядывался в лицо довольно растерзанной девушки.
– Нет, – ответила она. – Я сбежала со свадьбы с нелюбимым женихом и увидела портрет… Я только хочу быть рядом с ним. И ничего больше.
Возле её фамилии он поставил жирную галочку.
Тем же вечером героиню и ещё двух юных авантюристок привезли к воротам парка. Навстречу им вышло чудовище. Одна убежала сразу: придворные художники не могут творить без лести. Вторую отсеял принц:
– Извините, уважаемая, какой у вас рост?
Девушка зарделась.
– Боюсь, когда я стану человеком, то окажусь ниже на полголовы. Это не доставит вам неудобства?
Дылда присела в неловком реверансе и рванула догонять подругу.
– А вы, сударыня? Что привело сюда вас?
– Я… я… – сбежавшая невеста не могла говорить.
– Вы меня боитесь?
– Нет, не боюсь. Я люблю принца больше жизни, я влюбилась в него, едва увидела.
– Я и есть принц.
– Мне нужно привыкнуть к этой мысли, – честно призналась она.
И дни потекли за днями. Ей было непросто. Ужасный характер принца никуда не делся: чудовище постоянно капризничало. Еда, которую привозили с королевской кухни, успевала остыть, прóклятый отказывался есть подогретое, бедняжке приходилось готовить самой. Самой мыть тарелки, кастрюли и сковородки. Чистить плиту и мести кухню. В непогоду его высочество одолевала тоска, он выл, созывая под окна хор окрестных бродячих собак, загадивших весь газон. Вой стоял невообразимый! В зной в густой шкуре ему было жарко, она обмахивала его веером и готовила прохладные ванны. В слякоть бесконечно вытирала полы и намывала ему в тазике лапы, потому что принц гулял по парку, не разбирая дороги. Вечером требовалось целиком его вычёсывать, спасая от насекомых и предупреждая колтуны. Но она и не привыкла дома к лени или к нежному обращению: в бедных дворянских семьях старшие дочери сродни прислуге. И, возможно, такая жизнь давалась ей легче, чем большинству претенденток. Со временем она полюбила чудовище, как добрые и смиренные души любят посланных им судьбой, обнаруживая в посланниках даже те достоинства, которых нет. И принц свыкся со своей кроткой сиделкой, не в силах обходиться без неё и десяти минут. По-прежнему ворчал и вредничал, но уже предпочитал её стряпню, находил её общество занятным и иногда вдруг замечал нежный цвет лица, прелесть ямочек на щеках и грацию походки. Его смешили её шутки и приятно удивляли её суждения. Он влюбился.