Екатерина Соловьева – Вечерняя звезда (страница 35)
– Я никогда не забуду вас, сударыня! Спасибо! Вы – моя благодетельница! – кричал он нам вслед, непривычным жестом откидывая от лица густые пепельные волосы.
Странно похожего на брата, особенно после метаморфозы с причёской, Мелвина Пирса мы встретили в той же оранжерее, где подписывали бумаги на работу в Ордэсе три недели назад. Маг уже не показался мне бесцветным: правильные, пусть и неяркие, черты, умные глаза, в которых я заметила глубоко спрятанную каплю иронии на фоне уныния и скорби.
– Ваша задача – восстановить сады вокруг королевского дворца. И поддерживать огород для стола его величества, – голос был по-прежнему усталым.
Нас с Риссой поселили в отель «Синий фазан» – заведение респектабельное и недешёвое. Вечером господин Пирс зашёл убедиться, благополучно ли мы устроились. Оглядел мой номер и сел в кресло у окна.
– Тэлвор прислал почтовую птицу с отчётом. – Он внимательно посмотрел на меня. – Мне не доводилось читать более хвалебного отзыва.
Чиновник помолчал. Теперь я поняла разницу между братьями: Тэлвор был грустнее, но, надеюсь, я это исправила, а Мелвин – основательнее и спокойнее. Он говорил так неторопливо, что тянуло зевать.
– Вы знакомы с господином Оталусом?
– Нет, сударь.
– Он придворный маг, погодник, как и его кузен Сунгарис. Так же не любит конкурентов, а характером ещё хуже. – Пауза. – Я бы советовал вам не раздражать его. Занимайтесь своими растениями. Ваши достижения на ниве погодной магии обрадуют не всех. Равно как и ваша щедрость к ближним. Королевский дворец – не клуб благотворителей. Здесь этого не поймут. И учтите, следить за вами будут как за племенной кобылой в дебютном забеге: один раз споткнётесь – пустят на колбасу.
Он вздохнул и тоскливо уставился в окно.
– Остаться бы вам в Глейде, сударыня.
– Но почему нас перевели в столицу?
– Вы захотели смягчитель сердца, чем привлекли к себе внимание. Амулеты не раздают абы кому. Магия, по сути своей, – вещь опасная.
– И что?
– Чьё сердце вы собрались смягчать?
– Одного очень злого…
– Нет-нет, – поморщился он, – вопрос был риторический. Мне совершенно не нужны подробности. Без них, знаете ли, крепче спишь. Известно ли вам, сударыня, что смягчитель действует только на сердце, ожесточившееся из-за любви?
– Впервые слышу. Но… меня в чём-то подозревают?
– Первая разумная мысль. Увы, мне неизвестно. В мире много бед происходит от любви. Много разбитых и озлобленных сердец.
«Интересное у них королевство, – подумала я. – Разбитые – да. Страдающие, плачущие, но не озлобленные же! И кого он имеет в виду?..»
– Больше всего пропитанное ядом сердце боится свой яд потерять, – продолжил он. – Быть злым легче и удобнее. К этому привыкаешь.
Да уж… Всё тут через одно место.
– Почему вы помогаете мне?
– Я не помогаю. Я предупреждаю. – Мелвин расправил складки кафтана на коленях. – Шильда. Он влюбился в неё тринадцать лет назад. Ему было семнадцать, ей четырнадцать. Ухаживал и ждал. В двадцать два она вышла замуж. Поздно по нашим меркам, но семья позволила ей поартачиться в выборе жениха: три другие дочери составили отличные партии. Она выбрала самого богатого – Габари. Муж постоянно был в отъезде, а дома не уделял ей внимания. Она изменяла. Мой глупый брат даже не пытался стать её любовником. Слишком принципиальный. Наконец, ко всеобщему удовольствию, муж погиб – его корабль разбился о рифы в шторм. Ещё год ожидания: дворянский траур. А потом она отказала. Без объяснений. На её руку нашлось немало претендентов – сундуки покойника ломятся от золота. Я боялся, Тэлвор что-нибудь сделает с собой… Вчера вечером госпожа Габари официально согласилась стать госпожой Пирс.
– Сударыня, к этому дереву применяли магию защиты от насекомых, и неаккуратно. Теперь его никто не хочет опылять. – Рисса стоял на стремянке у ветвистой яблони, вроде бы здоровой, но без признаков яблок.
– Осторожно! Не тянись ты так. Лучше слезь, и мы переставим стремянку.
Вдруг меня обдало холодным ветром. Откуда бы ему взяться в тёплый солнечный день? Или нет, не холодным, а мёртвым.
Я обернулась. По аллее шёл высокий человек в чёрной мантии, в глубоко надвинутом капюшоне, с рукавами, скрывающими кончики пальцев. Он не остановился, поравнявшись с нами, не повернул головы, но… Мой помощник беззвучно свалился с пятиметровой лестницы.
– Госпожа… – прохрипел он, изо рта вытекла струйка крови.
– Рисса!
И тут я прямо почувствовала, как эта гадина мерзко улыбается под своим капюшоном.
Я осторожно огляделась. Вроде бы никого. Прокусила внутреннюю сторону щеки и склонилась над юношей. Через несколько секунд он спросил заплетающимся языком:
– Что со мной?
– Не двигайся. Ты упал с лестницы. Могут быть скрытые повреждения.
– Я предупреждал, – вздохнул Мелвин. – Раз он начал, то не успокоится.
– Риссу следует отправить домой.
– А вас куда следует отправить?
– Я останусь. Мне необходим амулет.
– Вы считаете, Оталус не знает этого?
– Я не применяла погодную магию. Что ему нужно?
– Я же говорил: вы имеете дело с разбитым озлобленным сердцем.
– Ну, не я его разбила, а озлобленное оно, вероятно, с рождения. Какие претензии ко мне?
– Симона, – он впервые назвал моё имя, – у меня слабые магические способности, но сильные амулеты для работы. С ними даже я вижу ваш свет истинной любви, а его он просто обжигает. Он ему невыносим.
– Но мой браслет!.. – я осеклась, не зная, стоит ли о нём говорить.
– Он скрывает ваш свет, но не совсем. Иногда свет вспыхивает так ярко, что браслета недостаточно. Я поискал немного в разных источниках… Сорок лет назад Оталуса бросила невеста. Ради другого мужчины. Он задушил её. Но дело замяли. Этот выродок из знатной семьи, и он убил её на расстоянии. Конечно, шлейф остаётся, но… Она была худощавой блондинкой с густыми волосами и светло-карими глазами. Похожей на вас.
Подам в городской магистрат идею об учреждении должности муниципального психолога.
Я предупредила Риссу, чтобы он вел себя как тяжелобольной. На носилках его дотащили до почтовой кареты.
– Я ещё не закончил с той яблоней, и артишоки болеют… – сокрушался он.
Артишоки болеют!.. Да пусть хоть весь огород сдохнет!
– Не переживай, дорогой мой. Всё будет хорошо. Тебя уже ждут дома.
И я осталась одна.
С яблоней, недолеченной Риссой, пришлось разбираться самой. Это мой многомудрый юный помощник делил день на фазы и осторожно подбирал заклинания для каждой растительной хвори, а у меня разговор с ними был короткий: зелёный камень в пальцы и «Давай, родненький!». А если «родненький» ленился, то: «Кому сказала, зараза!» Всё-таки амулет мне дала ведьма. И лазать, как мартышка, по лестницам я не собиралась.
После яблони наступила очередь артишоков. Я и земной-то их аналог не в масле и не кусочками видела лишь однажды.
– Хм… Артишоки как артишоки…
Но если Рисса был уверен, что болеют, ладно, так и быть. Я уже хотела привлечь к делу «родненького» (с самого начала своего растениеводства не могла отделаться от мысли, что зелёный камушек обладает пусть не душой, но характером, и довольно скверным), как услышала крик, перешедший в стон, и злобное шипение. Причём крик был женский, а шипение – мужское. На минуту всё стихло, а потом крик повторился с новой силой и резко оборвался, вызывая мысли о человеке, потерявшем сознание. Я никого не видела: деревья слишком плотно окружали огород. Снова услышала шипение. Очень чётко. И точно поняла, куда идти.
На земле, под деревом, ничком лежала молодая женщина с привязанной к спине маленькой девочкой, которая выглядела сломанной куклой. Кровь сочилась из-под светлых волос, стекала по тонкой шейке и расплывалась на застиранном платьице. Рядом стоял человек в чёрной мантии.
– О господи! Сударь, помогите!
Попыталась освободить девочку, но узел шали был у матери на груди, а перевернув её, я боялась травмировать ребёнка.
Маг не пошевелился.
– Вы оглохли? Помогите же!
Не поднимая головы в капюшоне, он спокойненько отправился прочь. Кто напал на женщину, сомнений не вызывало.
– Ах ты, подонок! А ну-ка, родненький, – шепнула я камушку, – отрасти ему что-нибудь вместо гуманизма.
После моих слов маг сделал ещё пару шагов, затем вдруг остановился и с воплями потянулся рукой к ягодице, потом скинул капюшон, схватился за голову, сорвал мантию и начал скакать, высоко закидывая колени, и хлопать себя по всем достижимым частям тела, изображая героя глуповатой комедии. Пока не рухнул как подкошенный.
Вокруг по-прежнему никого не было. Я разрезала шаль ножом, положила малышку, быстрым движением полоснула себе запястье, по очереди открыла рот матери и дочке, прилепила на рану лепесток ведьмы (всегда носила их с собой, растениеводство – дело опасное) и спрятала нож. Сердце билось так, словно я ограбила сберкассу. Выдохнула. И пошла проведать мантию.
Зрелище, представшее мне, было достойно уже не комедии, а фильма ужасов: сквозь кожу злополучного чародея проросла трава. Сочная зелёная травка. И кое-где заколосилась.