Екатерина Соболь – Осторожно, двери открываются (страница 37)

– Ну что ж, трусливый львенок, – продолжал Гудвин, которому, похоже, все это искренне нравилось. – У тебя ведь много и хороших качеств: ты преданный, целеустремленный. Мне жаль, что ты так уныло проводишь жизнь. Если ты наконец-то пришел, чтобы я дал тебе храбрость, я это сделаю. Прими мой подарок.

Сомневаться не приходилось: подарки Гудвина – из тех, которые стоит сразу выбросить или передарить очень дальним родственникам. Но Антон слушал.

– Дело в том, что я знаю кое-что очень важное, самый главный секрет нашего города, – весело продолжал Гудвин. – Я знаю, куда ведут двери. Знаю, как они устроены. За ними – не смерть. Послушать Пашу, так мы все тут уже мертвы, а те, кто проваливаются за двери, становятся еще мертвее. Меня умиляет, как Паша годами держится за свою идею фикс, но я в выигрыше: так он не видит смысла хоть что-то менять. Пессимизм его погубит. Быть добрым, но слабым – сочетание хуже некуда.

Гудвин помолчал, наслаждаясь эффектом. В комнате понемногу светлело. Приближалось утро, и в его сером свете Антон выглядел очень бледным. Я чувствовала, как бешено колотится сердце, и старалась дышать потише, чтобы никто не узнал, что мне страшно.

– Ты ошиблась, Таня, я не блефовал. Было трогательно слушать, как ты принимаешь факт своей смерти, но побереги это смирение до далекой старости. Что бы ни говорил грустный ослик Пашка, ты жива и здорова. Как и все мы.

Особого облегчения я не почувствовала. Лжец может сколько угодно повторять, что говорит правду, верить ему от этого не начнешь.

– Антон, у меня есть для тебя приятный сюрприз: твоя мама не умерла. Я бы давно тебе это сказал, если б ты нашел меня, – не вижу смысла за кем-то бегать, люблю, когда ко мне приходят сами. И я верну тебе мать, Антон. Устроить это трудно, но вполне возможно. Вы встретитесь.

Я замычала, пытаясь вложить в этот звук слова «Не верь, это брехня!». Сейчас Гудвину было бы нетрудно понять, что я четко выполняю приказ Антона, но я не могла молчать. Увы, Антон и ухом не повел.

– Ты будешь мне идеальным помощником, – мягко сказал Гудвин, и на этот раз обращался он не ко мне. – Сотрудники у меня так себе, но со своей функцией справлялись. Эти пятнадцать лет были дебютом, началом партии, а сейчас я готов перейти на новый уровень. Ведь Таня показала нам всем: появление дверей можно контролировать. А значит, пора кое-что изменить.

– Не боитесь мне все это выдавать? Когда выйду отсюда, каждое слово передам Павлу Сергеевичу, – дрогнувшим голосом сказал Антон, и на секунду я почувствовала к нему острую симпатию: он все еще барахтается, не сдается.

Но я уже поняла: оружие Гудвина – не ножи и пистолеты, а желания, уговоры, взаимная выгода. Как и я, он не сдается до последнего. Ведь выиграть можно и на последних секундах.

– Ой, не смеши. Что Пашка сделает? Как всегда, ничего. В его Страже устарело все, что только могло. Я знаю, ты был им верен, – и как, стал от этого счастливее? Поверь, я буду относиться к тебе лучше, чем он.

– Сказал человек, который убил мою мать, – процедил Антон.

Молодец, так его!

– Я не испытывал к ней ненависти, у нас просто были разные цели. Она почти нашла способ избавиться от дверей, а мне они нужны, это основа моего бизнеса. Я хотел, чтобы она и самые активные ее коллеги исчезли, а во главе Стражи остался слабак Пашка. Но я ее не убивал. Будешь работать со мной – убедишься в этом.

Антон дернул головой – и на нем вдруг изменилась одежда, впервые с тех пор, как мы зашли во дворец. Траурно-черный наряд: водолазка, пиджак и брюки. Я не могла ничего сказать, но потянулась к его руке и сжала запястье. Антон отсутствующе посмотрел на меня. «Не слушай его», – подумала я. Но он слушал. Я видела: каждое слово бьет прямо в цель.

– Знаешь, в тот вечер, в саду Сен-Жермен, у меня была мысль забрать тебя с собой и воспитать самому, – негромко произнес Гудвин. – У тебя прекрасный дар, и уж поверь, со мной ты бы научился им пользоваться. Но я даже рад, что передумал. Потери и несчастья убивают не сразу. Они разрушают нас изнутри, постепенно, с каждым годом. Тебя уничтожает не день, когда пропала мать, Антон, а все дни, которые прошли после этого. И вот теперь ты готов на крупные ставки, чтобы что-то изменить. Ты так хотел снова со мной встретиться, и я покажусь тебе. Но не Тане, в ней я разочарован. Иди сюда.

Самая дальняя от нас дверь открылась. Антон встал и медленно пошел к ней. Я вцепилась в его одежду. Всегда старалась держаться от чужих проблем подальше, но сейчас все во мне кричало: остановись, дурачина, не делай глупостей.

Я уперлась ладонями ему в грудь, громко мыча, чтобы он понял мой протест. Антон устало посмотрел на меня. В его взгляде было что-то нездоровое – как у фанатика, который готов сжечь город, чтобы добиться своего.

– Ну, что тебе? Говори.

Какое облегчение. Сковывающее чувство сразу прошло, и я затараторила:

– Он же просто давит нам на больные места! Нельзя поддаваться, он надует тебя, обман так и выглядит!

Антон отвернулся и сделал еще пару шагов к двери, но я повисла на нем.

– Ты обещал, что мы будем держаться вместе!

Но Гудвин, похоже, задел в Антоне то, что переключало его разумную часть в положение «выключено».

– Пусти меня, – отсутствующе произнес он. А когда мои руки сами собой разжались, прибавил: – И стой на месте.

Мои ноги приклеились к паркету, и я застонала. Как можно чего-то добиться, если выполняешь любые повеления окружающих? Одно хорошо: Гудвин все еще не приказывает мне открыть сотню дверей. Интересно, почему?

– Антон! – безнадежно позвала я.

Но он уже вышел за дверь, а я осталась стоять на месте. Зря я считала себя очень хитрой – оказалось, в этой дисциплине я даже не кандидат в мастера спорта.

Двери закрылись за Антоном словно бы сами, и все стихло. Я ловила каждый звук – вдруг Гудвин выманил Антона из зала только за тем, чтобы пристрелить в тихом уголке? – но во дворце все было спокойно.

Что бы там ни происходило у этих двоих, нужно вмешаться. Это ведь я, я привела Антона сюда, и хоть один из нас двоих не должен терять голову. Я глубоко вдохнула, раздумывая, как бы освободиться. В саду Сен-Жермен приказ Антона со временем ослабел, но я уже поняла: чем с большим чувством он произнесен, тем дольше держится. Сейчас Антон произнес его так, что ноги у меня словно застряли в бетоне. Вряд ли стоит рассчитывать, что это скоро пройдет.

– Антон! – отчаянно заорала я. – Вернись, я вспомнила кое-что важное!

Увы, не сработало: дворец наполняла все та же ватная тишина. Как же мне его найти?

И стоило об этом подумать, я поймала странное ощущение. В груди сладко заныло, будто предвкушаешь что-то хорошее. Прямо как в тот раз, когда я села в трамвай и поехала неизвестно куда, а приехала к…

– К нему, – выдохнула я, прижав ладонь к груди, туда, где бешено билось сердце. – Артефакт же все еще работает!

Получается, теперь мы связаны, – как именно, еще нужно протестировать, но если в тот раз я смогла найти Антона, не зная, где он, то что, если… Я уставилась на дверь, за которой скрылся Антон. Мне не должно быть до него дела, но Гудвин прав: я стараюсь не общаться с людьми, потому что стоит только начать – и я привяжусь к ним, а потом они разобьют мне сердце.

Ничего, Антон ничего разбить не успеет. Он просто запутался, ему нужна помощь, и я уже иду.

Теплое ощущение в груди, которое создавал артефакт, потянуло меня вперед, – и нога с трудом, но сдвинулась с места. Получилось! Настоящие артефакты сильнее шалунов, раз их действие сохраняется на годы. Я изо всех сил представила себе Антона. Его торчащие во все стороны кудри, которые под конец этого бесконечного рабочего дня прибились к голове. Прямой нос, упрямый рот, серые глаза. Шаг, еще один. Ощущение – будто идешь через цемент, но он хотя бы жидкий. Я добралась до двери и толкнула створку. Не заперто!

Я вползла в соседнюю комнату, еле волоча ноги. Это оказалась роскошная, но пустая спальня с кроватью под балдахином. Интересно, Гудвин тут и спит? В спальне была еще одна дверь, я добрела до нее – и оказалась в смехотворно прекрасном круглом зале. Ну, это даже слишком! Зачем в одном месте делать мраморные колонны, расписной потолок-купол, золотые украшения на стенах, а потом, чтобы не выглядело слишком бедно, развешивать везде канделябры, зеркала и картины? Пару секунд я была так ошарашена роскошью, что не заметила главное: дверь, ведущая в следующий зал, приоткрыта, и из-за нее доносится еле слышный разговор. Я подкралась на цыпочках – но разговор уже прервался, голоса стихли.

Ладно, все равно попробую застать их врасплох. Не открывая дверь до конца, я просочилась за створку, но увы: опоздала. Антон, живой и здоровый, сидел на диване, обитом темной тканью. Залы, через которые я прошла, были ярко освещены, а здесь свет падал только из окон: серый, блеклый свет раннего зимнего утра. Все роскошные торшеры и люстры были выключены. Мои глаза слишком привыкли к электрическому свету, и я не сразу поняла: в комнате было два человека. Второй как раз выходил за дверь в дальнем конце комнаты и успел прикрыть за собой, прежде чем я поняла: это был он.

Гудвин – не живая голова и не морская дева, не страшный зверь и не огненный шар. Он обычный человек, который на моих глазах вышел за дальнюю дверь, а я в скупом утреннем свете успела заметить только его спину. Кажется, он был немолодым. Кажется, он был в деловом костюме. Но куда лучше я все это пойму, когда гляну прямо на него, пока он не ушел далеко.