Екатерина Соболь – Осторожно, двери открываются (страница 21)

– Да я-то при чем? – простонала я. – Я этого не заказывала! И как туда забраться, по канату?

– У меня есть универсальный магнитный ключ от решеток и парадных, но на чердаке замок сто процентов не магнитный, а обычный. Придется искать старшего по дому. Стой тут. В смысле, не посреди дороги! – спохватился он, когда я замерла, где стояла. – Просто будь недалеко.

Я тревожно озиралась в ожидании Страшилы и Дровосека – после той встречи не хотелось бы увидеться с ними снова, потому что артефакт я им отдавать не собиралась. Нет бы дверь была просто на дороге! Пришел, увидел, закрывай.

Антон вернулся с ключом минут через десять, когда у меня уже заболела шея от ожидания опасности со всех сторон. Мы зашли в дом, поднялись на верхний этаж. Антон поскреб ключом в замочной скважине, и мы оказались на пожарной лестнице, а оттуда выбрались на крышу. Все это мне пришлось проделать в ботинках на каблуках. Я еще ни разу в таких не ходила: пару раз надела в обувном магазине, просто посмеяться, чуть не упала и сняла. Сейчас тоже было неудобно, но мне даже понравилось: особенный наряд для особенного дня.

Крыша была выложена листовым железом, тут и там поблескивали замерзшие лужи. Приближался вечер, – как же рано темнеет в этом городе! – и тусклое солнце наконец-то снова проглянуло из-за туч, отразилось от льда, заставило крышу сиять. Я сделала пару шагов – и у меня с такой бешеной силой все сжалось внутри, что пришлось схватиться за каменный дымоход.

– Высоты боишься? – снисходительно спросил Антон.

– Не знаю, я в жизни так высоко не была!

Если я начинаю паниковать, не могу остановиться, аж в глазах потемнело. Ну почему дверь прямо на краю крыши, как будто издевается надо мной! Я сделала еще шаг – и желудок совершил сальто.

– Щас, – слабо пробормотала я.

Я вдохнула глубже и прошла еще немного. Постояла, сжав зубы. Ничего, тут всего-то шагов десять. По скользкой крыше. На каблуках. Нужно просто сказать себе, что не страшно, и все получится.

– Ой, да не мучайся. – Антон перегородил мне путь. – Смотреть тошно, ты вся белая. Сядь.

Я тут же послушалась, и это был первый раз, когда я почувствовала облегчение от того, что не могу сопротивляться его приказу.

– Посижу и все сделаю, – твердо сказала я, стараясь побороть тошноту. – Мне надо принести третий артефакт и ехать домой.

– За мной после Сен-Жермена должок. Сам закрою, а скажем, что ты. Но это займет какое-то время.

Он посмотрел на дверь так, будто готовился сделать что-то неприятное, и до меня кое-что дошло.

– Раз ты работаешь один, получается, до моего появления ты сам закрывал двери. Значит, у тебя тоже есть к этому дар!

Он покачал головой и мрачно сел рядом со мной прямо на холодную грязную крышу. Потом нехотя вытащил из кармана джинсов кирпичик жвачки «Love Is» – мои любимые, у них еще вкладыши со смешным комиксом про любовь. Жвачка была новенькая, в упаковке, и ее окружало слабое голубое сияние очень знакомого вида. Я непонимающе подняла брови, и Антон через силу пояснил:

– Надо разжевать ее и залепить замочную скважину. Дверь пропадет.

Я уставилась на дверь. До этого я их не особо рассматривала и только сейчас заметила, что под ручкой у нее и правда есть замочная скважина, очень простая, вроде тех, какие рисуют дети.

– У тебя дар залеплять замочные скважины жвачкой?!

Антон развернул упаковку, и в воздухе запахло то ли клубникой, то ли персиком.

– Надо минут пять, чтобы сияние разгорелось, – сказал он, разжевывая жвачку с таким видом, будто это старый носок.

– Какая… Милая у тебя способность.

– Ты хотела сказать «дебильная»? К счастью, это не у меня, у Вадика, мне их выдают. Ненавижу их вкус, вид, запах, я жую их столько лет, что возненавидел вместе с ними клубнику и бананы. Ее нельзя жевать заранее, чтобы зря не потратить, – только когда уже добрался до двери. Надо ее дожевать ровно до нужной яркости – а потом она сразу гаснет.

Антон надул пузырь – он получился сияющий, искристо-голубой, как артефакты, – сочно лопнул его и продолжил жевать. Так вот почему на Фонтанке он сказал мне, что будет быстрее, если я сама закрою дверь: похоже, эта героическая подготовка занимала у Антона довольно много времени.

Голова у меня все еще кружилась от высоты, но сладкий запах жевательной резинки, как ни странно, поднял мне настроение. Я смогла даже вытянуть шею, чтобы проверить, не подъехала ли к подъезду машина Клана, – но, к сожалению, отсюда улицу разглядеть не получалось, только крыши соседних домов. Жутко и… потрясающе.

– Нас не арестуют за то, что мы на крышу забрались?

Вместо ответа Антон вытащил из кармана удостоверение, которое показывал мне при первой встрече. Жест был по-мальчишески самодовольный, и я подумала: Антон гордится тем, что он стражник, потому что в его жизни, похоже, ничего другого особо и нету.

– Можно мне такую пожевать? – спросила я.

– Они подотчетные, я за них расписываюсь. Поверь, ты ничего не теряешь.

– А вкладыш посмотреть?

Антон уже смял его и собирался бросить с крыши, но нехотя отдал мне. Я развернула картинку. Знакомая мультяшная парочка катилась на санках. Надпись гласила: «Любовь – это снова почувствовать себя детьми». Я украдкой сунула вкладыш в карман: оставлю на память о приключении. Антон тем временем встал и начал осторожно спускаться по скользкой крыше. Хоть бы не упал! Ограждение у края было низенькое и покосившееся, падение такого лося оно точно не затормозит. Но Антон успешно добрался до двери, вытащил мокрую жвачку изо рта – теперь она сияла очень ярко – и одним пальцем втолкнул ее в замочную скважину, не касаясь дверного полотна. Сияние от жвачки разрослось, заполняя пространство замочной скважины, по всей двери прокатилась синяя вспышка, и она растаяла.

– Обалдеть. Если тебе приходится так долго ее жевать, может, дверь закрывается не от жвачки, а от твоей слюны? – выдохнула я. – Не пробовал просто облизать замочную скважину?

Антон оступился, и я охнула. Зря я решила шутить именно сейчас. Он осуждающе посмотрел на меня, потом сделал два шажка в сторону артефакта – тот лежал у самого края. Ну вот и все: третий и последний. Антон нагнулся к нему и…

И тот рассыпался голубой пыльцой, как только Антон его коснулся. От неожиданности тот шатнулся, но кое-как удержался на краю крыши, тупо глядя на свою руку, усыпанную сияющими блестками. И я вдруг почувствовала, как смех распирает меня изнутри, растет, как пузырь из жвачки.

– Опять шалун? Ты сказал… это… редкость.

Антону было не смешно, да и для меня новость была так себе, опять мы не принесем артефакт, но… Ну какое же у него было лицо!

– Ты меня прокляла! Как ты это делаешь?! Не бывает двух шалунов за день, их даже в одном месяце два ни разу не было!

– Да при чем тут я?! Это ваши двери испортились, не сваливай на меня! Ну как, эффект уже чувствуешь?

Тут Антон решил, что мудро будет выбраться с края крыши, пока он и правда не ощутил эффект. Он вернулся ко мне и сел, насупленный, как бульдог.

– Что-то наших друзей не видать, – сказала я. – Проспали?

– Сейчас они нас уже и не найдут. У них артефакт поиска, он срабатывает на открытые двери, а когда она уже закрыта – все, поздно метаться. К тому же работает он так себе, бывает, нам везет, и без них обходится. Но на случай, если они сейчас где-то там внизу бегают, – отнять у нас уже нечего. Ненавижу шалунов!

– Почему? Может, он даст тебе какую-нибудь смешную антисуперспособность. Будешь ходить на руках целыми днями.

Я следила за каждым его движением, чтобы заметить, когда проявятся последствия. Все-таки есть на свете справедливость, не мне одной мучиться!

– Ненавижу само название. Моя мама так говорила про то, как двери ломали землю: «шалят». И постепенно, уже после нее, так начали называть и эти шальные артефакты дурацкие. Но все это… Слишком мягкие слова. – Он дернул головой, будто отгонял эти мысли, как муху. – Ты – это какая-то антиматерия! Нормальные люди не могут коснуться двери, а ты трогаешь их, как обычные деревяшки, да еще они с тобой как будто играют. Очки, шалуны. Дело в тебе. Точно в тебе.

И вот тут-то эффект от шалуна и наступил. Оказалось, эффект был таким наглядным, что пропустить его было невозможно.

– Антон… Тебе не холодно?

– Не, – удивился он.

Потом посмотрел на свои ноги и выругался. На нем поменялась одежда. В долю секунды, раз – и он сидит на крыше в спортивной форме: шорты и футболка, на ногах стоптанные летние кроссовки. Антон натянул на своей груди футболку и уставился на номер.

– Семнадцать… Это был мой номер в школьной команде. И цвет такой же. Какого лешего!

– Эффект шалуна состоит в том, что он тебя… переодел? – не поверила я.

– Я в жизни ничего глупее не слышал. – Антон остервенело щупал одежду. – Настоящая! Но мне не холодно, прикинь: по ощущениям я как будто еще в джинсах и куртке. Вот бред!

– Может, ты – самый ужасно одетый человек в мире и даже шалунам хочется тебя приодеть? – фыркнула я, хотя свитер у него вообще-то был очень даже ничего.

Антон страдальчески прикрыл глаза, но когда это делает сидящий на крыше футболист, даже страдания выглядят забавно. В этой легкомысленной одежке становилось заметнее, что вообще-то он симпатичный, когда не злится. Правильные черты лица, милые кудряшки, прямо Иван-царевич. Его легко было представить себе ждущим с букетом свою девушку, чтобы пойти с ней кататься на коньках, но никак не дерущимся с бандитами во дворе.