Екатерина Снежная – Подарок для оборотня (страница 2)

ГЛАВА 2

Домой я добежала быстро, не замечая ничего вокруг. Просочилась в свою комнату и упала на кровать. Меня трясло так, что стучали зубы и сердце билось не в груди, а где-то в горле. И даже когда дыхание успокоилось, трясти меня не перестало. Всю ночь я пролежала, не в силах закрыть глаза, потому что стоило прикрыть веки, как перед ними снова появлялась картина, увиденная под стеной сарая. А стоило мне услышать, что встал отец, как я подскочила, словно подброшенная, и кинулась к нему.

– Папочка! – я прильнула к нему и вцепилась побелевшими пальцами в отцовскую рубаху, – Папочка! Не отдавай меня Финну! Пожалуйста! Не отдавай! Он, он там у сарая с Илвой, он такое говори-и-ил!

Слова прервались, сменившись судорожными рыданиями, когда папины мозолистые руки осторожно обняли меня и начали гладить по голове и плечам утешая.

– Пойдём сядем, дочка, – пробасил отец, осторожно подталкивая меня к лавке у стены, – сядем, успокоимся, и ты мне всё расскажешь!

Руки дрожали, зубы стучали по глиняной кружке, наполненной горячим чаем. От моих рыданий проснулась и мама и сейчас, сунув мне в руки кипяток с заваренной там ромашкой и мелиссой, сидела напротив, смотря на меня встревоженными глазами.

Когда дрожь прошла, я поставила кружку на стол и опустила глаза. Рассказывать о том, что произошло вчера, было безумно стыдно, но и молчать я просто не могла. Родители молчали. Только папа становился всё мрачнее и его большие натруженные руки, лежащие на столе, сжимались в кулаки. Когда слова закончились, я, наконец, замолчала и виновато посмотрела на отца. Он был кузнецом, лучшим на этом участке тракта, и жили мы зажиточно, а с учётом того, что я была единственным и любимым ребёнком, то я искренне надеялась, что родители смогут отказаться от ненавистного мне брака.

– Вот что, дочка, ты давай, собери мне поесть, а потом делами своими занимайся, а я пойду со старостой погутарю.

Я радостно кивнула и кинулась собирать на стол. Настроение стремительно улучшалось.

Отец поел и, надев новую рубаху, ушёл с ограды. А я, обрадованная надеждой на избавление от Финна, побежала к колодцу поливать огород. Вернулся папа часа через два ещё более хмурый, чем утром, но когда я подбежала к нему с вопросами, ласково обнял и тихо, но уверенно пообещал:

– Не бойся дочка, не отдам я тебя за этого перестарка!

Несколько дней я летала как на крыльях, безумно радуясь избавлению от Финна, а потом к ограде прибежал соседский мальчишка Марк и пронзительно закричал, захлёбываясь в словах:

– Тётя Улла, тётя Улла! Там кузня горит!

Я летела к пылающей впереди кузне так, словно за спиной были крылья, хотя ещё с края деревни было понятно, что спешить уже некуда! Огонь пылал так, что красное зарево было видно издалека. Рядом суетились люди с вёдрами, но остановить и даже сбить огонь им не удавалось.

– Папочка! Папочка! Папочка! – шептала я, хватая воздух горящими лёгкими.

Возле самой кузни меня кто-то перехватил и закричал прямо в лицо:

– Стой, дура, сгоришь же! Ему уже не поможешь!

И этот крик словно выдернул из меня что-то, что до этого помогало держаться. Я сложилась вдвое и отчаянно безнадёжно завыла. Отец, мой дорогой, самый лучший, самый любимый на свете папа сгорел в своей кузне!

Похоронили его тем же вечером. У нас не было принято выжидать время после смерти так, как это делали в южных княжествах. Я шла за телегой, на которой стоял изготовленный на скорую руку закрытый гроб и не могла поверить, что это правда. Мой папа, всегда такой большой и надёжный просто не мог умереть, оставив нас с мамой одних на белом свете!

Слёзы застилали глаза, так что я периодически оступалась и кто-то, даже не знаю кто, поддерживал меня, не давая упасть. А потом мама, шедшая со мной рядом, увидела вырытую в земле могилу и закричала, хватаясь за меня так, что заломило плечи. И больше уже не отпускала. Ни когда папу опустили в его последнее прибежище, ни когда мужики начали забрасывать яму. Только вздрагивала, словно не комья земли ударяли о сырое дерево, а кто-то сек её по спине розгами.

Мы оставались на могиле до самой ночи, пока темнота не стала такой густой, что не видно было даже протянутой вперёд руки. И только тогда мама, словно очнувшись от тяжёлого кошмара, вздрогнула и хрипло сказала:

– Пойдём, дочка, дома коровы ещё не доены.

Спала я плохо, мне снилось что-то страшное, наступающее на меня со всех сторон и грозящее захватить и утянуть во мрак. Но ночь закончилась, а едва пропели первые петухи, как я вскочила, желая помочь мамочке с утренними делами по хозяйству, пока она отдыхает.

Я уже выходила из хлева, неся ведро с парным молоком, когда на крыльцо вышла мама. За эту ночь она словно высохла и постарела на десяток лет. От цветущей красавицы, вслед которой оборачивались двадцатилетние парни, не осталось и следа. Только русая коса, такая же густая, как и у меня, по-прежнему украшала её голову.

В руке мама держала походный узелок.

– Пойдём, дочка, – тихо сказала она, когда я подбежала, чтобы обнять, – проводишь меня до тракта. В город я поеду, к уряднику. Не сам ведь Митрий-то сгорел, помогли ему!

И она снова заплакала, на этот раз беззвучно, только текли по щекам слёзы, да мелко вздрагивали враз сгорбившиеся плечи.

Я поставила подойник в сени, чтобы молоко не скисло, и побежала за косынкой.

На тракте было оживлённо. Многие останавливались, смотрели на остатки сгоревшей кузницы, что-то обсуждали. Мама подошла к мужичкам, везущим на двух возах в город сено, и попросилась доехать с ними до города. Мужички согласились и платы взяли совсем немного, больше для виду, чтобы дурачками не посчитали.

– Я вернусь завтра, к вечеру, – шептала мне мама, пока один из извозчиков обустраивал ей место на возке, – пригляди за скотиной, да огород полей. Если что нужно будет, обращайся к Хелене, она мне как сестра, поможет. Ну всё, поехала я, доченька!

Увидев, что мужички уже собрались, она торопливо поцеловала меня и пошла к возку.

Я стояла у дороги, пока телега не скрылась за дальним поворотом и только потом тяжело вздохнула, вытерла снова набежавшие слёзы и побрела домой, стараясь не смотреть на чёрный остов кузницы. Мама была права: её действительно подожгли специально, иначе как объяснить, что дверь снаружи была подпёрта толстой, сильно обгоревшей, но так и не переломившейся палкой, почти вбитой в землю?

ГЛАВА 3

День я провела, бесцельно бродя по ограде. Скотина была напоена, накормлена, подоена и прибрана и не требовала больше моего внимания. Огород я полила, кажется, на три раза, на грядках закончились сорняки, а огород с репой и редькой был далеко, за деревней, и одна я не решилась туда пойти. А потом мой взгляд упал на качели, которые сделал мне папа лет в пять. Я подошла к ним, провела рукой по тёплому дереву, отполированному за много лет почти до блеска. Села на них, чуть оттолкнувшись ногой, и почувствовала, как враз снова запершило горло и почти мгновенно закончились силы, словно я вдруг поняла, что повседневные дела, такие привычные и обыденные не совершат чудо: не откроется с вечерней зорькой калитка, чтобы пропустить домой хозяина. И никогда уже больше не спрыгну я на лету с качелей, чтобы броситься в такие родные и сильные отцовские объятия.

Я уже уснула, когда в дверь кто-то громко постучал. «Мамочка вернулась, но почему так рано?»– думала я, мчась в одной ночной рубашке открывать. Отодвинула тяжёлый засов и распахнула дверь, желая поскорее впустить в дом свою родную, и застыла на пороге, потому что за дверью стоял Финн.

– Ты что тут делаешь? – я потянулась закрыть дверь, но он не дал. Шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами до невозможного, и усмехнулся.

– Ну здравствуй, малышка, – прошипел он, делая ещё один шаг и заставляя меня выпустить дверь и отступить в сени.

– Как ты тут? Рада меня видеть?

– Не-ет, – я почувствовала, как упёрлась спиной в стену. Дальше бежать было некуда.

– Дура, ты, Лийка, – сообщил Финн, закрывая дверь и закладывая её на щеколду, – красивая, конечно, как цветок медуницы, но всё равно ду-у-ура!

Он наклонился ко мне, и я задохнулась от винного духа: Финн был сильно пьян. Меня затрясло. Я боялась пьяных с самого детства, когда сосед, хорошо посидев в трактире, возвращался домой и перепутал свой двор с нашим. В ту пору я была дома одна. Мама пошла искать завернувшую куда-то не туда тёлку, отец чинил ограду за пригоном. Поэтому, когда дверь распахнулась и в дом ввалился страшный небритый мужик и заорал на всю избу:

– Тейка, падла, иди сапоги отцу сымай! – я так и обмерла на лавке, где играла в свои тряпочные куколки. Даже пискнуть не смогла. Когда в дом влетел отец, услышавший подозрительный шум, сосед уже шёл на меня, замахиваясь грязным сапогом. Тогда он улетел с высоких ступенек крыльца вслед за обувью. И, кажется, даже что-то сломал и долго потом обижался на отца за грубость. Не знаю. Я тогда не говорила больше недели и несколько месяцев спала в родительской кровати, вздрагивая от любого шума.

– Боишься меня, Лийка? – спросил Финн и ухватил меня за подбородок, заставляя поднять голову, – зря боишься, я ведь тебя любил, первой женой взять хотел!

Он наклонился и втянул воздух возле моей шеи. Вторая рука легла на бедро, прижимая меня уже окончательно. И тут я поняла, что стою почти раздетая в закрытых сенях со взрослым парнем. И дома никого нет. Никого, кто мог бы прийти мне на помощь!