Екатерина Славич – Иванова, родства не помнящая. Роман-размышление (страница 4)
К тамошней абитуре, конечно, тоже приглядывались.
Язык в таком деле знать надо.
А у него был дар. Он слышал музыку языка и осознавал его воздействие на людей, на сознание человеческое. Как фразу чётче и точнее построить, какие слова для слуха обывателя поувесистее будут, какие – прямо в душу зайдут, прямо в сердце поселятся.
Велеречивая трескотня не прельщала его – говорить нужно точно и прямо в цель. Пусть засыпанные перхотью учёные мужи, и жён туда же, перед преданно внимающими им студентиками в словесных кружевах изощряются, терминами сыплют как из рога изобилия…
Знания практикой должны быть сильны, иначе грош им цена.
По первости те, кто заумными словечками засыпают, словно хулиган шелухой от семечек асфальт, и сойдут, возможно, за умных. Ну раз столько слов знает, значит, за эти слова, как за панцирь, спрятаться сможет – образованцы у нас всё выше на социальной лесенке в общественном же сознании. Не зря писакам столько платят и дачи с машинами дают. Дачи дают – хорошо, правильно. Вот она, этимология слова. Формируют писарчуки общественное сознание-то, а власть имущие их реноме поддерживают и в президиумы с собой приглашают.
Кто у нас велеречив, тот за длинным столом с красной скатертью восседает и на тех, что внизу, в зале ладоши отбивает и правую руку в гору по первому кивку поднимает – типа – я «за», одобряю всё – сквозь графин с водой увеличенным глазом смотрит, подмигивает: «Вот ты там внизу – на меня, а я отсюда, сверху – на тебя!»
По-любому, сверху. Потому что слов много знаю тебе непонятных.
Ну, за начальство прятаться и из-за его мощной спинищи изредка выглядывать и рожи строить – много ума и доблести не надо. А ты попробуй своим изящным словом души человеческой коснуться, разбередить её. Для этого другие слова надобны. И, как учил дядя Пушкин, сразу понять, кто перед тобой и, сообразно персоне, необходимый дискурс использовать – вот признак ума недюжинного. А много будешь умных слов Бог знает перед кем произносить, глядишь, и самого сумасшедшим объявят, как того несчастного Чацкого. «Карету мне, карету!..» Обиделся. Уехал. Договорился, допроизносился монологов перед светской чернью, которая, объединившись, его из Москвы и спровадила. Да, хорошие в школе у меня преподаватели были, в самую суть, в корень зрили, как учил другой дядя Прутков. Не зря его председателем пробирной палатки назначили.
Нет, нам Москву обиженными чацкими покидать негоже. Мы бисер метать не будем. Перед этими, как их…
А откуда это – «бисер метать»? Явно не русская литература. Да, выраженьице обиходное, меткое весьма. У каждого народа такие вот разящие наповал присловья есть. Надо их как следует изучить, тогда и корень каждого языка ясен будет. Вот откуда плясать надо.
Так всё-таки откуда это? Про бисер-то? Такое в школе не преподавали. Как-то намекнул мне один учёный собеседник, что из Библии. Но та книга запрещённая. За неё не только из Москвы вон, но и из свободы, наверное. В организации «библеистам» вообще делать нечего.
А кому там есть чего делать?
Тем, кто вокруг меня?
Тем, кто обвиняет, что в Институт военных переводчиков меня отец пристроил, иначе и не видать выскочке сего места, где перспективные кадры куются, которым привилегии будущие прочатся?
Да, окруженьице, доложу я вам. А каждый из вас, значит, один у мамы с папой, и в Москву, как Ломоносов, с рыбным обозом из архангельских поморских сёл пешком – и, не переодеваясь, сразу в лаптях, да в Институт военных переводчиков! Эвона как. Самородки все одарённыя. Кстати, встаёт вопрос: кто ваши мамы с папами? Неужто поголовно рабочие и крестьяне? А вот у меня – можете проверить. Мама – точно простая русская женщина, Екатерина.
Брат, значит, пристроил? Брат – слово хорошее. Все люди – братья. Это тоже ёмкое сильное выражение. Явно непростое, несмотря на кажущуюся простоту. Тоже на организацию какую-то намекает. Но явно не нашу. Предположу, что более могущественную? Нет, глупости. Быть такого не может. Самая могущественная – наша, к которой и я теперь имею честь принадлежать. Так нам говорят. Но чем чёрт не шутит?
Однажды видел я одного чёрта лохматого. Дышал перегаром, просил хоть какую-то копейку, дабы потушить в груди пожар: трубы, дескать, горят.
Уважил, купил ему бутылку водки. Он долго шёл за мной – всё спрашивал, как может отблагодарить. Я уже было подумал: из смежной организации подсунули человечка для проверки? Потом выяснил: нет, хипан какой-то, явно с алкогольной зависимостью, даже узнал, живёт где. Да он мне и сам бубнил, когда плёлся за мной: мол, приходи в наш двор, чё хошь для тебя сделаю. Однажды пришёл, проверил. Да, тут ошивается постоянно. Сказали: мало ему уж на Земле быть осталось. Я сдуру и попросил:
– Ну, расскажи что-нибудь. Вид у тебя не пролетарский. Пьёшь, но видно, что багаж культурный имеется.
– Налей стакан.
– А без него уже не можешь?
– Ты не понимаешь, большой. Я канал открою.
– Надеюсь, не мочеиспускательный?
– Ты, Аполлон, за словом в карман не лезешь. А я полезу. Налей, будь человеком, солнечный бог!
Достал чекушку, купил заранее. Дал ему. Он одним глотком её опорожнил и действительно в карман полез. Вытащил какой-то измятый листок с текстом, написанным от руки.
И выдал.
«Каин сильно огорчился, и поникло лице его. И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лице твоё? Если делаешь доброе, то не поднимешь ли лица? И если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит: он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним».
Дал я ему тогда ещё трюндель на опохмел и ушёл.
Очередной городской сумасшедший – что с него взять?
Потом попросил специалистов посмотреть в Ленинке, что за текст и к чему он. Понятно, что баптистское что-то. Но кому разъяснить есть. Они мне тут же:
– А зачем тебе это?
Я про пастора Шлага пошутил – погоготали, замяли. Ну мало ли кого мы разрабатываем. Но потом такой тест переписали, продолжение:
«И сказал Господь: что ты сделал? …ныне проклят ты от земли… она не станет больше давать силы своей для тебя, ты будешь изгнанником и скитальцем на земле».
Я долго думал, где тот дворовый баптист-самоучка мог этот текст переписать. Посоветовался, сказали – в Ленинке полно литературы по научному атеизму: в этих книжках, брошюрах и методичках есть цитаты из Библии. Мог переписать.
И я понял этого чудака. Текст какой! И тайна в нём, и слога изящество, и сила непостижимая. Мощно завёрнуто! Кто это писал, интересно?
Нашёл я этого забулдыгу потом ещё. Очень он плохой уже был. Спросил:
– Чего ты мне эту телегу задвинул? Откуда у тебя эти заклинания мракобесные?
– Ты яркий очень, солнечный бог. Ну Аполлон, да и только. Видел я в Третьяковке под стеклом картину старорежимного художника. Того, который «Явление Христа народу» написал. «Смеющийся Аполлон», что ли, та картинка под стеклом называется. Так на ней вылитый ты!
– Ну, возможно, похоже. А что за письмена ты мне прочитал? И к чему?
– Красиво написано. Из какой-то книжки перекатал, научно-познавательной. Понравилось мне. Наши писатели так не могут. Вот и перечирикал на память. Сунул в карман. Забыл. Потом, когда пить начал, много одежды загнал. А штаны остались. Надо же ходить в чём-то. Без штанов пойдёшь – в дурку загребут, а оттуда выхода уже нет. Заколют, чтоб квартиру отобрать. А тут ты. Яркий, как солнце утреннее. Завидовать тебе все должны. Слишком ты ослепительный. Опасайся завистников. Много их. И солнца они боятся. К тени привыкли. Сторонись их. А до меня, мерзкого, ты снизошёл, не посторонился. Да нет, даже за человека посчитал. Не отмахнулся. Другие с омерзением отпрыгнули бы, а ты сам человек и меня человеком напоследок сделал. Угостил. Попросил что-то рассказать. Я подохну скоро под забором. А когда-то по античной мифологии специализировался. Много чего знал. Да забыл уж всё. А может, нет. Да зачем тебе мифология, когда ты сам – Аполлон?
– Да, чувствую: от пьянки у тебя мозга за мозгу основательно заехала. Союз у нас, «Аполлон» – у них. Слыхал про американских астронавтов?
– Сходи в Третьяковку – сам увидишь. Есть такая картина, «Голова смеющегося Аполлона», на стенде, под стеклом. Редкая. Но на ней – именно ты.
– Ладно, уговорил, схожу. В какой зал-то идти? Третьяковка большая, а у меня времени в обрез. На тебя его потратил: думал, ты казачок, кое-кем ко мне подосланный. Так чей зал? Как бишь художника того величать?
– Ив
Глазами дочери
Когда я подросла, совершенно случайно узнала о тех таинственных событиях прошлого.
До того момента вся информация об этом человеке была скрыта от меня: фотографии, газетные вырезки, воспоминания тех, кто был знаком или дружил с нашей семьёй. Всё это было уничтожено или подвергнуто изъятию, информация замалчивалась, и каждого строго предупредили о необходимости сохранять тайну.
Представьте себе, какой это был секрет!
Да просто тайна за семью печатями!
И никто не произнёс ни слова об этом до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать.
…Это случилось, когда я была в гостях у подруги из соседнего подъезда. Её мать, женщина с несложившейся личной жизнью и постоянно сменяющимися партнёрами, вдруг сказала мне: