Екатерина Слави – Ведьма по имени Ева (страница 11)
Ева отвернулась от него, устремив взгляд на бурлящие волны.
– Зачем ты убиваешь бродячих собак?
Бродяга криво усмехнулся.
– Э-э! Дамочка… кто бы вы там ни были… я не хочу, чтоб они сожрали мое тело, когда я буду уже того…
Ева продолжала задумчиво смотреть вдаль, пытаясь различить в темноте, где кончается море, а где начинается небо.
– Их слишком много. Ты не перебьешь их всех. А когда ты умрешь, они все равно придут и съедят тебя.
Бродяга снова затянулся и, выпустив дым, громко хмыкнул:
– Ну! Вы уж будьте покойны. Всех перебью, тварей этих. Ишь чего удумали – людей жрать.
Ева какое-то время молчала, по-прежнему не отрывая взгляда от морских волн. Только чуть склонила голову, как будто очень серьезно о чем-то задумалась. Потом снова вздохнула и сказала:
– Что ж, в конечном итоге – каждый сам выбирает свой путь.
Бродяга не понял последних слов и с интересом посмотрел на стоящую перед ним женщину. Он ждал, когда она обернется. И она обернулась…
Прищуренные глаза были налиты странной чернотой, хотя лицо оставалось прежним: спокойным, каким-то даже безучастным.
– Встань, – коротко приказала она.
Бродяга кашлянул: то ли с перепуга, то ли он слишком много курил.
В черных глазных щелях женщины вдруг что-то зашевелилось. Бродяга прищурился и даже вытянул шею, чтобы разобрать, что же это, и вдруг понял: ее глаза не были черными, они были цвета темного бушующего моря, и в каждом из них кружилась водяная воронка. И сразу, как он это увидел, он понял, что ему нужно делать.
Ева наблюдала, как бродяга поднялся на ноги и замер на месте, даже не шевелясь.
– Поднимись на волнорез, – приказала она.
Он послушался: с отрешенным видом он побрел по гальке к волнорезу. Поднялся на каменный мол.
– Иди, – прошептала Ева.
Он был далеко и не мог слышать ее голоса, но, тем не менее, снова послушался и пошел вперед по волнорезу. Дошел до края и остановился.
Ева дала ему постоять так несколько секунд. Потом безжалостным тоном приказала:
– Прыгай.
И в тот же миг он прыгнул с волнореза в штормящее море.
Только лишь его тело погрузилось в воду, как бродяга пришел в себя. Он в ужасе барахтался в швыряющих его из стороны в сторону волнах и бешено озирался вокруг. Он не мог понять, как оказался в воде. Он не помнил. Помнил, как сидел на берегу, и там была эта женщина… Разговаривала с ним.
Он хотел кричать, звать ее на помощь, но вдруг заметил в воде огромный, приближающийся к нему гребень. Сначала он не понял, что это за гребень… Но это сначала. Дальше все было очень страшно и очень быстро. Что-то схватило его тело поперек и потянуло на глубину. Он вскрикнул от нечеловеческой боли, но крик его потонул в бурлящем море. Глаза его оставались открытыми, и уже под водой он увидел свое тело, зажатое в челюсти огромной акулы. Маленькие глазки хищной твари на секунду глянули на него словно бы осмысленно. В следующее мгновение он почувствовал и одновременно увидел, как острые зубы акулы разрывают его тело пополам…
Больше он не чувствовал ничего.
Какое-то время Ева наблюдала с берега, как человек в воде пытается бороться с волнами… или, возможно, он боролся с чем-то другим, видимым только ему. Но это продолжалось недолго. Несколько секунд – и человек скрылся под водой.
– Интересно, водятся ли здесь акулы? – вслух спросила Ева.
Она продолжала стоять на берегу и смотреть вдаль, но ей никак не удавалось разглядеть в темноте, где же все-таки кончается небо и начинается море.
***
Взяв ключ от номера у портье, Ева медленно поднялась по лестнице – она чувствовала себя уставшей. Преодолев верхнюю ступеньку, она уже хотела повернуть направо – к своему номеру, как знакомый голос остановил ее.
– Зачем ты это сделала?
Он стоял возле лестницы. Поджидал ее. В его голосе Ева услышала страдание. Она обернулась.
Черное перо, маленькая книжечка в кожаном переплете, бледно-голубые глаза…
– Потому что ты был прав, Пилигрим: там, где я, – всегда случается что-то ужасное.
Она повернулась к нему спиной и, не оглядываясь, пошла по коридору к своему номеру. Ей незачем было оборачиваться. Она знала, что он смотрит ей вслед с жалостью.
Он жалел ее. Он жалел бродягу в грязном плаще. А главное – он жалел о том, что сказал ей на днях: что кто-то убивает местных бродячих собак.
Ева не хотела думать о страданиях Пилигрима: пусть утешится тем, что теперь не будут резать собак. А она в свою очередь получит своего рода передышку: сегодня ей не придется слушать его рифмы.
Уже возле номера она все-таки обернулась. Его глаза по-прежнему смотрели на нее, и в них, кроме жалости, Ева увидела боль.
– Это пройдет, Пилигрим, – ласково сказала она. – Ты только не забывай – двенадцать раз…
***
На журнальном столике в номере гостиницы Ева обнаружила белый лист бумаги: «Анкета для выезжающих постояльцев».
Она оставила без ответов прошлую анкету, но юноша – служащий гостиницы, решил не отступать от правил и принес ей новую.
Лишь на мгновение Ева подумала, кто же теперь управляет этой гостиницей, после смерти Антона, но быстро отбросила от себя эти мысли – здесь наверняка достаточно менеджеров, администраторов… Первое время разберутся сами, а потом… Ей было неинтересно, что будет потом.
Она беглым взглядом окинула анкету. Ничего особенного – банальные вопросы, как и в прошлый раз. Хотя… Ева взяла ручку. Пару граф она все-таки решила заполнить.
Удовлетворены ли вы тем, как прошел ваш отпуск?: Удовлетворена. Тест пройден.
Предполагаете ли вы снова приехать в наш город и остановиться в нашей гостинице?: Предполагаю больше никогда не возвращаться в этот город.
Глава 4. Пустая комната
«Разочарование… Ненавижу это слово. Но именно с него все началось. Те, кто не испытывал в своей жизни разочарования, или его было слишком мало – счастливые люди.
Счастливые не становятся ведьмами.
Я – стала.
Разочарование, которое принес в мою жизнь Антон, было не первым и не последним. Разочарование преследовало меня буквально повсюду.
Кем я только не была: библиотекарем в детской библиотеке, секретарем в маленьком провинциальном издательстве, фотографом в фотоцентре. Слишком скоро каждое занятие начинало казаться мне пустым, никчемным, но главное – мне становилось невыносимо скучно, меня поглощала рутина. Разочарование… Каждый раз я издали чувствовала его приближение. Сначала это был знакомый запах – он сочился из всех щелей. Потом окружающие меня вещи, дома, улицы, люди – они все начинали мне казаться похожими друг на друга. Они словно шептали мне: «Мы всегда были такими. Мы всегда будем такими». От запаха я чувствовала почти никогда не проходящую тошноту. От шепота – мне хотелось бежать. Бежать как можно дальше.
Но никогда не удавалось убежать далеко.
Чувство… Я не называю его любовью. Это все равно что назвать стеклянную лампочку солнцем. Но чувство было. Оно не приходило извне. Оно рождалось внутри меня. Мне понадобилось немало лет, чтобы понять – я создавала в себе искусственное чувство. Потому что пустое сердце – это мертвый кусок плоти, который носишь в своем теле. Я не могла носить внутри мертвое сердце. Я создавала искусственное чувство. И со временем я уже даже не удивлялась, когда очень скоро подкрадывалось оно – разочарование. Сначала запах. Это был хорошо различимый запах чужого. Но исходил этот запах от того, кто был в тот момент рядом. Потом меня начинали изводить мои глаза. Улыбки, взгляды, жесты – все это я уже как будто где-то видела. Удивительно, но совершенно непохожие друг на друга люди, у которых не было ничего общего, все, до единого, напоминали мне Антона. Сначала это было легкое, едва уловимое ощущение. Потом очертания становились более четкими, и я видела внутри каждого из них – слабость. Слабость духа, ничтожность устремлений, тусклость жизненных красок, медленное течение их жизни. Они жили вполсилы. Они любили вполсилы. Наверное, потому что, как и я, создавали в себе искусственное чувство. Но их это устраивало. Меня – нет. Когда я это понимала, разочарование обволакивало меня в непроницаемый кокон. И мне опять хотелось бежать.
Коллеги по работе, друзья, любимые, просто приятели и соседи, бомжи возле мусорных контейнеров и случайные прохожие. Семь лет я смотрела, как все они проходят мимо меня. Я молчала семь лет. Потом внутри родилось сильное чувство: все они – ничтожества.
Я начала презирать людей, потом ненавидеть, потом… потом они все стали мне безразличны, кроме…
Кроме одного. Он не был ничтожеством. Он был не таким, как все. Он был особенным. Особенным.
Да, он должен был появиться на моем пути. Это была судьба. Но, когда он появился, я открыла в своей жизни самую страшную, самую отвратительную, почти смертельную правду: я не смогу даже приблизиться к нему, я не посмею этого сделать, потому что я, как и все, кто меня окружал, – ничтожество.
Я – ничтожество.
Эта боль – запредельна. Человеческое существо просто не в состоянии пережить эту боль. Особенно если это человеческое существо пропитано разочарованием: когда вместо крови в жилах течет – разочарование, когда каждая клеточка тела наполнена – разочарованием, когда в легких, вместо воздуха, – разочарование. Такое существо было обречено на смерть: долгую или быструю – не имеет значения.
Но я все еще хотела жить. Поэтому я перестала быть человеком.