Екатерина Шитова – Лесные ведуньи (страница 18)

– Пекись-пекись, дитя, да не перепекись. Дыши пуще жаром, печка-матушка! – прошептала она.

Крик младенца стих, и вскоре Захария аккуратно вынула лопату из печи и положила её на стол.

– Печь больше не говорит со мной голосом моей матери, но в ней остались прежние силы, – проговорила Захария, склонившись над мальчиком, завёрнутым в ржаное тесто.

– Это не печь, это твои силы, Захария, – произнесла Июлия, – ты исцеляешь, помогаешь. Это всё ты. Печь лишь отдаёт ребёнку своё тепло.

Июлия обняла Захарию за плечи, и они вместе стояли над спящим младенцем, как две подруги, две сестры.

– Что будем делать с мальчиком, когда он окрепнет? – спросила Июлия, когда Захария начала освобождать ребёнка от теста. – Я слышала, в посёлке, в трёх часах ходьбы от деревни, открылся приют для сироток.

Захария строго взглянул на Июлию, и в огоньках, которые сверкнули в синих глазах, Июлия вдруг отчётливо узнала свою бабушку, своенравную Бабу Ягу.

– Дитя это со мною останется. Буду его растить. А потом, если захочет, уйдёт в деревню, к людям. Как ты… – Захария, замолчала, задумчиво уставилась в окно, а потом добавила. – Август нынче? Вот Августом его и назову.

Июлия удивлённо округлила глаза, а потом широко улыбнулась, но Захария не видела её улыбки, она была занята младенцем, которого нужно было обмыть, запеленать и накормить.

Позже, когда чистый и сытый мальчик уснул, Захария вышла на крыльцо, чтобы проводить Июлию.

– Я попрошу Егора, он смастерит тебе колыбель для Августа. И, если помощь какая будет нужна – зови, я сразу прибегу.

Захария улыбнулась и крепко обняла Июлию на прощание.

– Как же я рада, что ты у меня есть!

Сказав это, она почувствовала, как внутри разливается благодатное тепло. Свет и любовь, оказывается, всегда были в ней, просто однажды она спрятала их, похоронила глубоко внутри, чтобы навсегда забыть о том, какая она на самом деле. И вот свет и любовь прорвались наружу и расцвели в душе Захарии яркими, благоухающими цветами.

Когда Июлия ушла, Захария вернулась в дом и, склонившись над крошечным, спящим мальчиком, прошептала ему на ухо:

– Как же я рада, что ты у меня появился, сынок…

Закатное солнце бросило свои оранжевые лучи в окно избушки и ласково погладило мягким светом пшеничные косы Захарии, а потом коснулось нежным поцелуем крошечного личика мальчика.

Эпилог

Спустя пятьдесят лет люди позабыли о том, что далеко, в дремучем лесу, в тёмной чаще леса когда-то жила страшная, горбатая Баба Яга, которая воровала новорождённых, жарила их в печи и ела. Все эти истории превратились в обычные сказки, которые старики рассказывали своим внукам, чтобы отвадить их бегать без спросу в лес.

Зато люди хорошо помнили о том, что жила когда-то в том лесу знахарка Захария, которая выхаживала слабых и недоношенных детей в печи. И было у знахарки Захарии девять детей. Все её дети были неродными: подброшенные нерадивыми матерями, покинутые злыми родителями, больные и несчастные. Всех их выходила, выкормила и вырастила Захария.

Живут дети Захарии теперь по разным деревням и посёлкам, работают, содержат семьи – у каждого своя жизнь и свой особый путь. Но раз в году они откладывают все дела и приходят в лес, в тёмную чащу, на то место, где раньше стояла избушка Захарии.

Теперь уж от этой избушки остались одни гнилые бревна, вся она развалилась, сгнила. Но это место по-прежнему дорого и памятно тем девяти людям, которые росли и взрослели здесь. Каждый год они собираются вместе, обнимают друг друга, как самые родные братья и сестры, рассказывают друг другу новости, льют светлые слёзы по матери, вспоминают общее детство и благодарят Захарию за то, что она подарила им жизнь.

Но Захария подарила им, своим девятерым детям, гораздо больше – она подарила им всю свою любовь и весь свой свет. И этот свет больше не погаснет, он всегда будет согревать их сердца…

Веста, дочь медведя

Глава 1

Любаша

Любаша думала, что умирает. Она даже надеялась на это. Лёжа на земле, она чувствовала, что не может пошевелиться. Тело пронизывала боль. Казалось, у боли не было начала и не будет конца. То, что с ней случилось, походило на страшный сон.

Она лежала, уткнувшись лбом в острые камни, и прокручивала в голове снова и снова: вот она выходит из избы с ивовым коробом за плечами. В коробе молоко и хлеб для братьев-пастухов. Вот она идёт знакомой тропой через перелесок к полю, где овец расположили на ночное. Вот за спиной слышит треск ломаемых сучьев, оглядывается и видит, что на неё надвигается что-то тёмное. Любаша кричит, но крик её быстро обрывается, и она падает на землю под чьим-то натиском. А дальше – темнота. Словно большими железными ножницами вырезали этот кусок памяти из Любашиной головы. Будто она сама и вырезала.

Любаша не хотела вспоминать о том, что произошло с ней. Но помнила, что должна принести братьям, ночующим в поле, ужин. Поднявшись с земли, она почувствовала, как по голым ногам течёт что-то тёплое. Опустив платье, Любаша нагнулась, чтобы поднять с земли короб. Глиняный кувшин опрокинулся, молоко залило весь хлеб. Содержимое короба теперь было похоже на кашу. Братья будут ругаться. Любаша вздохнула и поплелась обратно домой.

Ещё несколько минут назад Любаша думала, что умирает, но она ошиблась. Может, лучше было бы, если бы она и вправду умерла?..

– Любаша, ты нас голодом зауморить хочешь? – закричал Александр, издалека увидевший красное платье сестры.

Любаша подошла к костру, сняла короб, отдала братьям кувшин с молоком и два каравая. Присела у костра ждать, пока те поужинают.

– Где бродишь? – буркнул Пётр.

– В перелеске упала, всё молоко разлила на хлеб. Пришлось возвращаться, другое лить.

– Растяпа. Под ноги смотреть не учили тебя? – Пётр покосился на сестру, и только сейчас заметил ссадину у неё на руке. – А это у тебя откуда?

– Упала, говорю же… – Любаша побледнев, отвела взгляд. – О камень ударилась.

Пётр ещё что-то хотел спросить у сестры, но тут вмешался Александр со своими шутками. Затараторил о том, что много кваса Любаша вечером выпила, вот ноги и заплетаются.

Вернувшись домой, Любаша прошмыгнула в комнату, где спала вместе с бабушкой, их кровати стояли друг против друга. Любаша поправила на старушке одеяло, и та причмокнула беззубой челюстью во сне. Сняв сарафан, Любаша в одной рубахе легла на кровать, подтянула к груди длинные ноги и зажмурилась.

«Рассказать всё отцу с матерью? Выпорют. Да и как такое скажешь – стыдно!» – думала она.

Отец ей уже женихов подыскивал, а теперь – какие женихи, когда такое случилось…

На следующий день на покосе Любаша работала, как обычно, косила наравне с мужчинами. Вот только была очень бледна, это все заметили. Когда на обеде к ней подошла Анька, её лучшая подруга, Любаша с ней почти не говорила, отворачивалась в сторону.

– Да что с тобой, Любашка? – обиженно спросила Анька. – Заболела ты, что ли?

Любаша покачала головой и закусила губу, чтобы не разреветься. Знала бы Анька, какой позор с ней вчера случился, может, и разговаривать бы с ней вовсе не стала. Любаша чувствовала, что от подруг её сейчас отделяет огромная стена. Они-то все такие, как прежде, а она – нет. Не сможет она больше беззаботно хохотать с ними, играть на пригорке за деревней, не сможет до изнеможения плясать на сельских сходках и гадать на суженого тоже не сможет. Безудержная тоска заполнила девичью душу. Скоро эта тоска вытеснит оттуда все остальные чувства…

Аньке надоело тормошить подругу, и она ушла, подсела в кружок к смеющимся девушкам. Любаша грустно вздохнула. Посмотрев по сторонам, она вдруг заметила пристальный взгляд. Мужчина сидел в тени дерева и смотрел на неё в упор. Несмотря на жару, он был одет во всё чёрное. Когда он взмахнул рукой, отгоняя от лица назойливую муху, на его пальце холодным блеском сверкнуло широкое кольцо.

Любаша знала, кто это. Она почувствовала, как щеки её заливает горячая краска, а к горлу подкатывает тошнота. Она отвернулась, собрала нетронутые лепёшки обратно в узелок, встала и побежала к ручью. Умывшись ледяной водой, Любаша села на землю, закрыла лицо руками и горько заплакала…

Шли дни. Никто не мог понять, что случилось с Любашей. В чём крылась причина того, что некогда весёлая и жизнерадостная девушка теперь ходила бледная, словно луна, тихая, словно тень? Этого не знали ни родители, ни подруги Любаши.

Физически она по-прежнему была крепка и здорова. Правда, ела мало и с неохотой, ссылаясь на отсутствие аппетита, но всю работу выполняла без единой придирки со стороны матери. Даже, наоборот, стала больше помогать по дому – мать, бывало, попросит её вычистить хлев, а окажется, что Любаша ещё вчера всё вычистила: и хлев, и курятник.

– Отдохнула бы ты денёк, доченька, зауморишь себя работой раньше времени, – причитала мать.

Но Любаше словно не сиделось на месте в последнее время. Сделав одно дело, она тут же бралась за другое – и так до самой ночи. Перемены в девушке были заметны. Она перестала выходить из дома, перестала гулять и болтать под окнами с подругами, даже с родными почти не говорила. Большие глаза её постоянно были наполнены тёмной грустью. А когда Любаша думала, что её никто не видит, эта грусть перерастала в самую настоящую тоску. Тогда на девушку было горько смотреть.