Екатерина Шитова – Лесные ведуньи (страница 19)
Мать, бывало, подойдёт к Любаше и долго, ласково гладит её по голове, как маленькую.
– Может на вечорку сегодня сходишь, Любаша? Анька на прошлой неделе снова подходила, про тебя спрашивала.
– Нет, маменька, не хочу, – отвечала Любаша и отворачивалась от матери.
Мать горестно вздыхала и уходила на кухню хлопотать по хозяйству. А вечером шептала мужу, когда тот ложился рядом с ней в постель:
– Поди влюбилася она? Вон, в Алёшку-соседа. В детстве-то они не разлей вода были! Тот в октябре женится, вот она и сохнет по нему, печалится…
– Вас, баб, не понять! Отстань, Матрёна, спать охота. Печалится-перепечалится!
Женщина грустно вздыхала, шептала в ночную темноту молитвы и искренне надеялась, что после того как Алёшка женится, дочкины слёзы наконец высохнут…
Осень пролетела быстро. Пришла зима. Любаша смотрела в маленькое оконце на хлопья снега, плавно кружащиеся в воздухе, и думала о том, что ещё вчера на землю упал первый жёлтый лист, а сейчас уже всё кругом покрыл снег.
Застелив постель, Любаша села и посмотрела на свой округлившийся живот. Совсем недавно она с ужасом поняла, что в её чреве растёт ребёнок. Ребёнок, зачатый в ночь, которую она хотела вырвать из памяти, в ночь, которая сломала её жизнь – переломила пополам, словно тонкую сухую веточку. Любаша часто задавалась вопросом: чем она провинилась, за что ей посланы такие страдания? Но ответов не находила.
Любаша так никому и не рассказала о том, что с ней случилось в лесу. Сначала она остро переживала свою боль, потом ей было нестерпимо стыдно, а позже, когда чувства притупились, она уже не могла выдавить из себя то, что крепко-накрепко заперла внутри себя…
Встав с постели, Любаша подошла к большому сундуку, в который маменька собирала её приданое, открыла тяжёлую крышку, достала оттуда кусок ситца, отрезала от него длинную, широкую полосу и, обмотав выпирающий живот, туго затянула ткань, завязала концы узлом.
– Любашка, поднеси горшок, раз уж ты тут, – прошепелявила бабушка, приподнимаясь на подушках.
Любаша вздрогнула, быстро натянула на себя исподнюю рубаху и испуганно оглянулась на старуху. Но та смотрела поверх Любашиной головы полуслепыми глазами и протягивала дрожащую руку в ожидании ночного горшка.
Любаша прижала ладонь к груди, в которой отчаянно громко билось сердце, достала из-под лавки горшок и подала его бабушке.
В один из морозных зимних дней к Любаше пришли сваты. Вот так просто – свалились как снег на голову, даже маменька ахнула от удивления. Потом выяснилось, что это отец заранее похлопотал, а дома предупредить забыл. Несколько дней назад он встретил в соседнем селе старого товарища и за очередной стопкой самогона выяснилось, что у обоих дети – на выданье.
Мужчина, уже сильно захмелевший к тому времени, решил, что хватит дочери сидеть на его шее – надо отдать её замуж, и всё тут. Да и с товарищем породниться семьями – святое дело.
Любаша за столом сидела бледная, молчаливая, на вопросы лишь кивала головой или растерянно пожимала плечами. Изредка она искоса поглядывала на парня, который даже не догадывался о том, что под просторным сарафаном Любаша прячет живот, который увеличивался в размерах день ото дня. Ей было жаль и себя, и парня, который тоже время от времени поглядывал на неё с любопытством.
– Немая у вас невеста, что ли? – не выдержав, спросил отец жениха. – Ни слова за весь обед не проронила!
– Скромная, – гордо сказал отец, подошёл к Любаше и положил широкую ладонь на её плечо, – это и хорошо. Слова поперёк мужу не скажет, всё стерпит. Такой и должна быть жена.
Любаша сглотнула комок, подступивший к горлу, встала и, извинившись, выбежала из кухни на улицу в одном платье. Забежав за хлев, она упала на колени, и её стошнило. Обтерев снегом лицо, Любаша посидела немного, вдыхая холодный воздух, а потом поднялась и медленно побрела к дому.
В голове была пустота – густой туман, в котором не было ни одной мысли. Ей бы уже всерьёз задуматься о том, что делать дальше, как выпутаться из клубка, в который спуталась вся её жизнь, но она всё время откладывала это на потом.
И вот, это «потом» наступило: свадьбу назначили на конец апреля.
Любаша собралась с духом, закусила губу и постучала Аньке в окно. Под конец зимы вдруг наступил лютый холод – маленькие окна Анькиного дома были сплошь разрисованы причудливыми морозными узорами. Между кудрявыми завитками на стекле Любаша увидела глаза подруги, высматривающей, кто к ней пожаловал. Увидев Любашу, улыбка на лице девушки сменилась разочарованной гримасой.
– Я думала, что это Петька, – сказала Анька, запуская в дом Любашу и облачко морозного пара вместе с ней, – батя нам разрешил вместе на вечорки ходить. Любашка! Ты же не знаешь! У нас с Петькой свадьба будет летом!
Любаша улыбнулась подруге, она уже позабыла, как весело и хорошо им дружилось, и сейчас воспоминания о прошлой жизни накатили на неё, заставив глаза наполниться слезами.
– Любаш, а ты чего плачешь? – изменившись в лице, спросила Анька.
Любаша покачала головой, вытерла слёзы.
– От счастья за тебя. Ну и ещё от того, что соскучилась сильно.
Анька обняла Любашу – так крепко, что обеим стало трудно дышать. Так они стояли несколько минут, пока с улицы в дом не зашёл отец Аньки и не гаркнул на них:
– Чего тут столпились? Места в избе больше нету, что ли?
Анька схватила Любашу за руку и потянула в свою комнату. Там, при свете тусклой лампадки подруги перешёптывались – Аньке много чего хотелось рассказать подруге. А когда пришёл черед Любаши рассказывать о себе, она повернулась к Аньке и сказала:
– После того что я тебе сейчас расскажу, ты, наверное, и знаться со мной не захочешь. Но я больше не могу так, Анька. Не могу в себе держать, тяжко мне. Хочу поделиться своей бедой.
– Бедой? – удивлённо выдохнула девушка и придвинулась ближе к Любаше. – Неужели ты из-за свадьбы так печалишься? Мне это… Мама сказывала, что тебя скоро замуж выдают.
Любаша скинула шаль и, уставившись в пол, подняла сарафан. Анька смотрела изумлённым взглядом на её перетянутый лоскутом ситца, уже сильно выпирающий живот.
– Это… чего это с тобой? Это… как? – казалось, Анька потеряла дар речи от увиденного.
Любаша опустила сарафан – тяжёлые складки алой ткани упали вниз. Она подняла с пола свою шаль, прижала ладони к пылающим щекам и заговорила сквозь слёзы:
– Я летом братьям ужин поздно относила, через перелесок шла…
– Ну, знаю, там все ходят, – подтвердила Анька, кивая головой.
– Он выскочил из кустов и на меня как накинется! Ну и… всё.
Любаша зарыдала, и Анька зарыдала вместе с ней. Услышав шум, в комнату заглянул отец Аньки и махнул рукой, увидев заплаканных подруг:
– Тьфу на вас, девки. То обнимаетесь счастливые, то ревёте. Кто вас разберёт, что у вас на уме!
Когда отец ушёл, Анька обняла Любашу за плечи.
– Кто это был, ты знаешь?
– Знаю, – глухо ответила Любаша.
– Кто же? – губы Аньки дрожали от страха, она боялась представить, что подобный ужас мог бы произойти с ней.
– Ярополк.
– Кто-кто? – глаза девушки округлились от удивления, – Ярополк, сын колдуна?
Любаша кивнула в ответ. Анька поднялась с лавки и стала мерить шагами комнатушку.
– Любаша, а ты не обозналась случаем? Ну, темно же было в лесу, да и испугалась ты сильно…
– Да разве можно не узнать Ярополка? Он же страшный как чудище, – в голосе Любаши звучала горечь.
Анька кивнула в ответ, покачала головой, потом поднесла ладонь к губам, видимо, ужаснувшись картине, которая предстала перед её глазами.
– Ты мне не веришь, – безнадежно прошептала Любаша, – вот видишь, Анька, даже ты мне не веришь… Что уж ждать от других? Никто бы мне не поверил. И сейчас никто не поверит, если расскажу.
Любаша резко поднялась с лавки и тут же почувствовала резкую боль. Она схватилась за живот и согнулась пополам.
– Любаша, милая, да что с тобой? – испуганно затараторила Анька. – Верю я тебе, верю! Тебя в детстве столько раз за мою вину пороли. Как я могу тебе не верить? Мы же подруги!
Любаша, почувствовав облегчение, выпрямилась и вытерла со лба испарину.
– Ладно, Анька, забудь. Всё равно мне теперь одна дорога – на Кузькин обрыв, – сказала она, и в голосе её не было ни одной эмоции, – живот уже, вон, совсем не утягивается…
Анька вздрогнула от слов Любаши. Кузькин обрыв давным-давно оброс дурной славой. Кто-нибудь всё время сводил там счёты с жизнью, бросаясь с высокого берега в реку.
Анька подошла к Любаше и снова крепко обняла её. Та положила голову на плечо подруге, закрыла глаза и попыталась представить, что всё как раньше и ничего плохого не случалось с ней. Но не смогла. Это плохое уже отравило всю её жизнь, всю её насквозь пропитало едкой горечью.
В коридоре вновь раздались грузные шаги, и в комнату Аньки вновь заглянул отец.
– Ну вот, наревелися, а теперича снова обнимаются, – мужчина захохотал, но никто из девушек не разделил его веселья, тогда он продолжил: – Анька, к тебе Пётр пришёл, топчется у ворот на морозе.
– Бегу! – быстро ответила Анька, соскочила с лавки и выглянула в окно. – И вправду стоит.
Лицо Аньки расплылось в счастливой улыбке, но она, устыдившись своего счастья, тут же снова нахмурила брови. Подойдя к Любаше, она зашептала ей на ухо:
– Ты про Ярополка-то лучше не говори никому, только опозоришься. Говорят, у колдуна Захара столько богатства в амбаре, что он всё равно сумеет сынка своего откупить. Да и боятся его, колдун как-никак, – Анька озабоченно нахмурилась.