Екатерина Шитова – Черная рябь (страница 3)

Матрёна взяла кусок пирога и, смущаясь, надкусила его.

– Как тебе тут вообще живётся? – спросила она, не глядя на Настасью.

– Сносно. Уж получше живу, чем в родном доме жила.

Матрёна повернулась к Настасье и вопросительно взглянула на неё, жуя пирог.

– Да родители у меня уж больно бедны, а ртов голодных много! Даже не знаю, как выжила с ними. Когда к нам Яков Афанасьич свататься пришёл, это было как чудо какое-то. Я без раздумий согласилась. И… Почти ни разу не пожалела.

– Почему «почти»? – спросила Матрёна, отложив оставшийся кусок пирога.

Настасья отвела глаза в сторону, лицо её стало загадочным:

– Потом как-нибудь расскажу, – ответила она.

– А где же муж твой? Не видать его в доме!

– И верно заметила, не видать, – задумчиво повторила Настасья. – Яков Афанасьич Мишу моего в рекруты отправил на десяток лет. Говорит, нужно силы и ума сынку набраться, а потом уж своим домом жить.

– А ты что же, без мужа тут живёшь? – удивилась Матрёна.

– А что мне остаётся? Живу при свёкрах. Сама-то ты бы куда ушла на моём месте? Некуда идти!

На несколько секунд в комнатушке повисло молчание. А потом Настасья повернулась к Матрёне и широко улыбнулась. Улыбка у неё была очень красивая: губы пухлые, сложены аккуратным бантиком, зубы ровные, белые, на щеках озорные ямочки, а лицо покрыто рыжими веснушками. Она казалась Матрёне совсем юной, несмотря на то что была старше её почти на десять лет.

– Не переживай. Если свёкра слушаться и почитать, то он, бывает, и от работы освобождает, и подарками балует. Яков Афанасьич, он не злой, к нему просто привыкнуть надобно.

Последнюю фразу Настасья произнесла странным высоким голосом. Матрёна взглянула на неё и недовольно ответила:

– Я замуж за Тихона вышла, а ты мне всё про Кощея талдычишь!

Настасья прыснула от смеха, но торопливо прикрыла рот ладошкой.

– Кощея? Ну ты скажешь тоже! Язык у тебя, как погляжу, остёр, Матрёшка! Но ты лучше попридержи его, не распускай больно-то. А то тебе же хуже будет.

Настасья замолчала, а потом наклонилась к Матрёне и прошептала ей на ухо:

– А Кощеем ты верно его прозвала. Монеты по всем углам хранит, девками молодыми себя окружает. И старость его никак не берёт. Анна Петровна всё помирать собирается, болеет да чахнет, а этому хоть бы хны. Силён, как конь. Ну точно Кощей и есть! Вот только, где смерть его припрятана, непонятно!

– Так это не сказка, а жизнь. В жизни всё не так! Да и храбрецов, мечтающих Кощея одолеть и нас, красных девиц, спасти, днём с огнём не сыщешь, – вздохнула Матрёна.

Настасья посидела ещё немного у Матрёны, подождала, пока она доест оставшийся кусок пирога, а потом ушла. А Матрёна потушила лампу и легла на койку, натянув одеяло до самого подбородка. Долго ей не спалось на новом месте: койка была непривычно жёсткой, неудобной, то казалось, что из углов по полу ползут, стелются тени, то с крыши слышалось протяжное завывание ветра. Матрёна вздрагивала, ворочалась долго, но потом всё же заснула.

Посреди ночи тонкая дверь её комнатушки отворилась, и на пороге застыла высокая фигура хозяина дома.

– Матрёна! – вполголоса позвал мужчина.

Матрёна не откликнулась, она крепко спала и ничего не слышала. Тогда Яков Афанасьич вошёл в комнатушку и, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, подошёл к спящей девушке. Он долго смотрел на её спокойное, смуглое лицо, на густые чёрные брови, на приоткрытые во сне губы, на покатые плечи, на стройные ноги, виднеющиеся из-под одеяла. Он смотрел и любовался, даже не пытаясь скрыть в глазах нарастающую страсть.

– Хороша всё-таки молодая сноха. Будто ягодка сладкая поспела, – прошептал он.

Постояв ещё немного, мужчина развернулся и вышел из комнатушки. Лестницы скрипнули под тяжестью его шагов, и вскоре всё в доме вновь стихло. Но тишина эта была нехорошая и гнетущая – такая, от которой мороз идёт по коже.

Глава 2

Жизнь в новой семье

– Пусть я младший, зато я кошу быстрее всех старших. Никто за мною угнаться не может, – горделиво произнёс Тихон, а потом торопливо утёр кулаком пот, выступивший от волнения над верхней губой.

Матрёна посмотрела на него и не сдержалась, прыснула от смеха. Совсем ещё мальчишка! Только пыжится, что уже взрослый!

– Чего ты смеёшься? Я не только с косой умело обращаюсь, я ещё и в кузницу хожу, учусь ковать. Кузнец Степан, что всех учит, хвалит меня, говорит, хорошо у меня выходит, способный я ученик. Может, потом тоже кузнецом стану, – сказал Тихон, задрав кверху подбородок.

– Работать в кузнице тяжело, Тиша. А сами кузнецы уж больно суровы и строги.

– Я таким не стану, вот увидишь, – смутившись, проговорил парень.

Матрёна перестала смеяться и кивнула Тихону, взгляд её стал внимательным и серьёзным. Мальчишка изо всех сил пытался произвести на неё впечатление, но сильно робел в силу возраста. Матрёну это веселило, её жгучие, тёмно-карие глаза буравили его насквозь – так, что голова парня окончательно переставала работать. А если взгляд Тихона случайно опускался ниже лица Матрёны и падал на высокую девичью грудь да на тонкую талию, лицо его тут же заливала жгучая алая краска.

Матрёна нравилась Тихону, но открыто проявить свою симпатию к жене он стеснялся, да и не умел. Откуда ж взяться этому умению, если ещё вчера он играл в деревянных коников, а сегодня ему объявили о том, что он теперь муж при жене? Поначалу Тихон вообще боялся Матрёну, хоть и старался этого не показывать, чтоб отец не засмеял.

Матрёне тоже понравился Тихон. При их первой встрече она сильно злилась на тётку Серафиму, Якова Афанасьича и самого Тихона, но теперь у неё было время, чтобы хорошенько рассмотреть и изучить мужа. Он был вовсе не сопливый, как показалось ей на первый взгляд. У мальчишки были светлые жёсткие вихры, длинные чёрные ресницы и зелёные глаза с жёлтым ободком вокруг зрачка. Он был симпатичен, крепко сложен и работящ. А еще он, хоть и любил прихвастнуть, был по-настоящему добр. Сохранилась ещё в Тихоне та ребяческая, юношеская нежность, которая с годами выветривается из мужского сердца. Он относился к жене с уважением. Всё это располагало Матрёну к нему.

Целый месяц Матрёна и Тихон знакомились: потихоньку, помаленьку сближались друг с другом. Матрёна в первые дни задирала нос, смотрела на мужа-мальчишку свысока, с презрением, и думала, что никогда не захочет разговаривать с ним, сопляком, как с мужчиной. Тихон и вправду сначала сильно робел и боялся слово сказать при Матрёне. Но потом осмелел, заговорил.

– Ты, когда молчал, мне гораздо больше нравился. Был похож на умного, не то, что сейчас! – однажды во время разговора в шутку сказала Матрёна.

Тихон осёкся на полуслове, надулся обиженно и быстро отвернулся от девушки, чтобы та не заметила, как глаза его тут же налились жгучей прозрачной влагой. Но Матрёна заметила, и ей стало неловко. Несмотря ни на что, он был добр к ней, этот забавный и вихрастый, тощий и высокий, как жердь, мальчишка.

– Ладно, не злись. Пошутила я, – смущённо проговорила она, глядя в сторону, – обидчивый какой!

Тихон покраснел до корней волос. Щёки жгло, а внутри пылал ещё более яростный огонь. Он решил больше не донимать Матрёну своими разговорами и перестал подходить к ней.

И Матрёна вскоре заскучала. Наконец она призналась самой себе, что ей интересно с Тихоном, а без него скучно. С ним можно было поговорить обо всём на свете. Он не вёл себя по отношению к ней, как другие мужчины, которые с детства считают, что бабы нужны лишь для того, чтобы вести хозяйство и рожать детей. Тихон считался с Матрёной, уважал её мнение, он восхищался её умом и упрямым духом и изо всех сил пытался стать ей другом.

Однажды, когда они вместе сидели на заднем дворе и смеялись над маленькими щенками, которые, рыча, пытались отобрать у матери большую говяжью кость, к ним подошёл Яков Афанасьич. Он дал Тихону отеческий подзатыльник, а Матрёне погрозил кулаком.

– Коли только увижу, Матрёшка, что ты над сынком моим смеёшься да издеваешься, возьму вицу и выпорю тебя, как сидорову козу. Месяц на спине спать не сможешь. Так и знай!

Матрёна отошла от Тихона подальше и отвернулась, зло сжав зубы. Тихон в присутствии отца боязливо опустил плечи и сник.

– А ты, Тишка, её не бойся. Она твоя баба, её можно за грудь трогать да за зад щипать. Глядишь, через пару годков уже внуков нам народите. Да построже с ней будь, пусть привыкает подчиняться мужику. А хочешь, так можешь и сам наказать её, если чувствуешь, что распоясалась. Кнут – в конюшне. Пори, если хочешь! Никто тебе и слова не скажет. Жён надо в узде держать!

Когда Яков Афанасьич ушёл, Тихон ещё какое-то время стоял молча, но потом всё же повернулся к Матрёне с виноватым лицом и робко заговорил:

– Не обижайся на отца. Семья у нас большая, вот он и привык всеми командовать.

Матрёна взглянула на него исподлобья, поправила платок и скрестила руки на груди.

– Если только попробуешь меня за зад ущипнуть, Тишка, лишишься передних зубов. Запомни это, муженёк!

Парень покраснел, отвёл глаза в сторону, потом сплюнул на землю и ушёл в хлев.

Лето выдалось жарким. После длинного трудового дня, когда душный воздух постепенно охладили густые синие сумерки, Матрёна и Настасья отправлялись купаться на озеро. Это было их время, мужчины купались по утрам. После дневной жары купание было похоже на райское блаженство – войти в прохладную тёмную воду сначала по колено, потом по пояс, а потом по самую шею, раскинуть руки и почувствовать, как вода сжимает все внутренности… Это ли не рай? Настасья хорошо плавала, а Матрёна плавать не умела, только стояла по шею в воде.