Екатерина Шитова – Черная рябь (страница 2)
– Ох, не знаю, Серафима. Рожа-то у неё симпатичная, но уж больно она тощая. Плохо работать будет. Да и внуков каких мне потом народит? Таких же тощих, как она сама?
Яков Афанасьич почесал лысый затылок, взял со стола глиняный кувшин с квасом и начал пить, тонкие струйки мутно-коричневой, кисло пахнущей жижи потекли по его усам и бороде, закапали на рубаху.
– Ты не смотри, что она тонкая, как тростинка. Она работать может как лошадь! Да и сынок у тебя ещё молод, тринадцать лет всего парню! Пока растёт и мужает, ты её ещё раскормить успеешь. Глянь, зато какие у неё бёдра широкие! С такими бёдрами она тебе с десяток внуков народит!
Яков Афанасьич обернулся и ещё раз посмотрел на девушку. Она стояла, прижавшись к стенке, щёки её пылали румянцем, в глазах застыл страх.
– Эх, всё-таки ещё поразмыслю, Серафима. Больно она у тебя ещё юна, – откусив большой кусок от краюшки хлеба, проговорил мужчина.
– Восемнадцать лет! – воскликнула тётка Серафима. – Самый возраст для замужества! Чего в девках-то сидеть? Да и сам подумай, дорогой сват, мне она лишний рот, своих девок едва кормлю. А тебе в хозяйстве лишняя баба всё равно пригодится. Станет работницей при Анне Петровне. А через пару лет у них с твоим Тишкой уже будет настоящая семья.
– Ладно, Серафима, пойду, пожалуй, подумаю ещё, поразмыслю, – произнёс Яков Афанасьич и встал из-за стола.
– Нечего думать, дорогой мой! – торопливо воскликнула женщина и, бросив злой взгляд на девушку, схватила мужчину за руку. – Чего тут думать? Надо брать!
– Такие дела наспех не делаются!
Яков Афанасьич высвободил руку и, нахлобучив на голову малахай, взял в руки полушубок и вышел в сени.
– Как звать-то её? Из головы вылетело, – обернувшись через плечо, спросил он.
– Матрёна, – крикнула в ответ Серафима.
– Матрёна, Матрёна… – задумчиво проговорил Яков Афанасьич.
Напоследок он бросил взгляд на девчонку, которая осмелилась поднять глаза, и до того сильно уколол мужчину тёмный, жгучий взгляд, что даже больно стало где-то в груди.
– Ух, до чего черна! – в сердцах прошептал он и захлопнул тяжёлую входную дверь.
Тётка Серафима, сдвинув цветастую занавеску в сторону, посмотрела в окно на удаляющуюся от дома мужскую фигуру и только потом повернулась к девушке, которая по-прежнему стояла не шевелясь.
– Слушай меня, Матрёшка, – прошипела она, нахмурив брови и яростно сверкнув глазами, – если только он тебя в жёны своему сынку не возьмёт, я тебя в лес уведу и там оставлю. Поняла?
Матрёна посмотрела на тётку и кивнула через силу, сжав за спиной кулаки.
– Если же всё-таки возьмёт, да ты чем-нибудь им там не угодишь, я тебя назад не приму. Пойдёшь побираться по улицам, так и знай. А теперь брысь отсюда!
Тётка Серафима отвернулась, взяла с блюдца румяную ватрушку и откусила большой кусок. Матрёна резко развернулась, взмахнув чёрными косами, и выбежала из кухни. Она страстно мечтала избавиться от ненавистной тётки, у которой жила вот уже пятнадцать лет, но никак не могла подумать, что та задумает выдать её замуж за тринадцатилетнего мальчишку. Что с таким делать? Разве что сопли ему утирать! Да и отец у него странный – так внимательно её рассматривал, будто невесту выбирал не сыну, а самому себе.
Наверняка это всё тёткины проделки: она не любила двоюродную племянницу и никогда этого не скрывала. Матрёне доставалась самая тяжёлая работа и самая скудная еда. Она одевалась в обноски, её платья пестрели заплатами, тогда как родные дочки Серафимы ходили всегда нарядные. Иногда, чтоб люди не заподозрили неладное, чтоб не решили, что они обделяют сиротку, женщина заставляла дочерей давать Матрёне хороший платок или яркую юбку, чтобы та могла пойти с ними на вечорку. Тогда худая черноволосая замарашка Матрёна преображалась до неузнаваемости.
Тёмные глаза её были полны огня, щёки покрывались румянцем, губы алели, а высокая острая грудь вздымалась и опускалась от волнения. Красавица Матрёна бойко и самозабвенно кружилась в танце в центре общего круга. Парни засматривались на неё, и несколько раз она даже целовалась с самыми смелыми из них. Матрёна мечтала, что когда-нибудь один из парней, непременно самый красивый и статный, посватается к ней, но тётка Серафима и тут успела ей навредить, сосватав её какому-то сопливому мальчишке.
Двоюродные сестры, узнав подробности предстоящей помолвки, шушукались и смеялись за спиной Матрёны. А она злилась и сжимала зубы от бессильной ярости.
– Чтоб вас обеих за пьяниц выдали! – шептала она, но так, чтобы никто не услышал.
Ей хотелось, чтобы Яков Афанасьич насчёт неё передумал, забыл бы дорогу к их дому, но мужчина, похоже, был настроен весьма серьёзно. Вскоре он вернулся к Серафиме вместе с сыном. Белобрысый мальчишка по имени Тихон сидел на лавке красный как рак и взволнованно смотрел по сторонам. От него на всю кухню пахло потом, а лоб покрывала испарина. На Матрёну он смотреть боялся, взглянул на неё лишь один раз, когда отец гаркнул зычным басом:
– А ну, Тишка, чего присмирел? Бабы, что ли, испужался? Давай смотри на её рожу! Да лучше смотри, второй раз не поведу.
Парнишка взглянул на Матрёну и тут же отвёл глаза, не выдержал её жгучего взгляда, полного ненависти и презрения.
– Ну что, посмотрел? Нравится тебе девка? Берём?
Матрёна изо всех сил сжала за спиной кулаки, мечтая лишь о том, чтобы этот вихрастый юнец сказал «нет», но он, как назло, повернулся к отцу и кивнул головой.
– Ну всё, добро, Серафима, – громко проговорил Яков Афанасьич, – жди на днях нашу сваху с гостинцами. Как говорится, у вас – товар, у нас – купец.
Тётка Серафима покраснела от удовольствия, взяла Матрёну за руку и стала наглаживать её по курчавым волосам.
– Мы очень рады, Яков Афанасьич! А уж Матрёшка наша как рада такому завидному жениху! Правда, Матрёшка?
Тётка Серафима посмотрела на неё с наигранной улыбкой и изо всех сил сжала руку Матрёны. Девушка округлила глаза, а потом, криво улыбнувшись, нехотя кивнула головой. Ей на жениха даже смотреть не хотелось. Матрёне казалось, что она-то уже совсем взрослая, а Тихон – грудной младенец. У него и лицо-то было ещё совсем детское: круглое, пухлое, глаза – большие, удивлённые, ладони – потные и противные, а над верхней губой – смешной пушок вместо усов.
Когда гости ушли, тётка Серафима нашла Матрёну, которая уже убежала с кухни, и шепнула ей на ухо:
– Ты просто пока что счастья своего не ведаешь!
– Да какое уж тут счастье, тётушка! – всхлипнула девушка. – Избавиться от меня решили, дак избавляйтесь, козни строить не буду. Мне бы и самой уж от вас подальше сбежать. Но уж об счастье лучше помолчите.
– Да ты дурёха неблагодарная!
Тётка Серафима шлёпнула Матрёну ладонью по лбу, лицо её покраснело от негодования.
– Разве ты не понимаешь, что пока он растёт, будешь жить в ихнем доме, как королевна. С мальчишкой сладить невелика задача. Прогнёшь его под себя, как тонкую тростинку, и он потом всю жизнь будет у твоей юбки ходить. Что ты не попросишь, всё сделает. Яков Афанасьич обоих старших парней так поженил – едва им двенадцать лет исполнилось, все уже при жёнах были. А погляди теперь на этих жён – вышагивают по деревне, будто павы. Только платки да платья меняют. И ты так скоро ходить будешь. Главное – не упрямься да свёкра слушайся.
Матрёна не дослушала тётку Серафиму, уронила голову на руки и зарыдала в голос. Женщина посмотрела на неё, махнула рукой и вышла из душной кладовки, где жила Матрёна.
– Ну поплачь, коли хочется. Женские слёзы – вода, которая из бездонного родника льётся.
Спустя пару месяцев Матрёне и Тихону сыграли свадьбу. На следующий день свёкор самолично перевёз скудные Матрёнины пожитки в свой большой дом. Их вышла встретить молодая рыжеволосая женщина. Она широко улыбнулась в знак приветствия, и Матрёна выдавила из себя ответную улыбку.
Она думала, что её сразу поселят в комнату мужа, но свекровь Анна Петровна, худая, сгорбленная и глухая на одно ухо, привела её в комнатку над вторым этажом, под самой крышей.
– Тут тебе будет удобнее, Матрёна, – громко проговорила она. – Тиша, сама понимаешь, ещё не дорос до семейной жизни.
Матрёна кивнула и поклонилась женщине в знак уважения, а когда та вышла, вздохнула с облегчением и села на жёсткую кровать.
– Из кладовки на чердак! Это ли не счастье? Спасибо тебе, тётка Серафима! – ехидно произнесла Матрёна и криво улыбнулась.
В тот день она так и не вышла больше из своей комнатушки – не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Перед сном к ней тихонько постучалась и сразу заглянула в комнату улыбчивая женщина с рыжими волосами – та, что встречала её.
– Ну что, давай знакомиться? – радостным голосом проговорила она. – Меня Настасьей звать. А ты, говорят, Матрёна?
– Верно говорят, – ответила Матрёна и криво улыбнулась.
– Что ж, будем родниться!
Настасья присела на койку рядом со своей новой родственницей, отбросила за спину тяжёлые рыжие косы и, вынув из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула её.
– На, поешь, – улыбнувшись, сказала она и протянула Матрёне несколько кусков сдобного пирога. – Меня когда-то так же в этот дом привели, уж я-то знаю, каково тебе сейчас. Лучше ешь, голодной-то и заболеть недолго. А нам болеть нельзя. Дом большой, работы невпроворот. Мужчины с утра уходят, всё хозяйство на нас, бабах. Это хорошо, что тебя привели, хоть немного полегче будет.