Екатерина Павлова – Порочная сделка (страница 3)

Поежившись, она, слегка навалившись на дверь, вошла в читальный зал отдела рукописей. Он напоминал склеп, освещенный зеленым абажуром: высокие своды, тяжелая дубовая мебель, лица коллег-исследователей, бледные и отрешенные, как у восковых фигур. Варя подошла к ближайшему свободному столу, перекинула сумку через спинку стула, достала ноутбук и принялась за работу. Часы за учебой пролетели незаметно и несмотря на то, что на улице начало смеркаться она решила не отступать от своей главной цели, а именно найти то самое необычное старинное дело, ей подумалось, что если удастся обнаружить нечто совершенно удивительное, то быть может стоит попросить Виктора Александровича стать ее научным руководителем? Ее невероятно увлекла тема сделок с пороками воли и содержания, и она собиралась найти что-то соответствующее этой теме.

– Простите, уважаемая…? – Варвара слегка замялась под пристальным взглядом библиотекаря. – Не могли бы вы достать мне нечто похожее на описи фондов помещичьих усадеб девятнадцатого века? – только договорив всю эту фразу она поняла как странно это в действительности прозвучало.

– Женщина же будто этим словам совершенно не удивилась. И вправду – подумала Варя, – здесь явно сидят люди, глубоко погруженные в темы своих научных изысканий, наверное, мой запрос не слишком экстравагантен. Тем временем библиотекарь в зеленом платье и очках половинках вернулась с увесистой кожаной папкой:

– Прошу. Описи фонда помещичьих усадеб Псковской губернии за 1887 год. Вам подходит? – библиотекарь взглянула на Варвару исподлобья, ее очки слегка блеснули в свете ламп.

– Благодарю вас! Думаю, для этого вечера мне этого более чем достаточно. Варя, подхватив увесистую папку двинулась к столу, где оставила свои вещи. Перевернув первые страницы, она наткнулась на кипы довольно нудных документов, в основном это были какие-то купчие на дрова или закладные на пустоши. Ближе к середине папки она начала разочаровываться в собственном замысле – это было и впрямь самонадеянно думать, что она способна найти среди подобных документов нечто выдающееся. Ведь несмотря на то, что времена изменились – люди остались те же, с теми же проблемами и пороками… да и вообще романтизация девятнадцатого века – это вина кинематографа и расцвета классической литературы тех лет. С этими мыслями она уже готовилась захлопнуть папку, как вдруг увидела его. Это было несомненно то, что она искала, а может даже лучше – дело № 34-д. Это был договор, написанный каллиграфическим почерком с витиеватыми росчерками, на бумаге верже с филигранями. Бумага отличалась от других в этой папке, и, несмотря на возраст едва пожелтела. Договор лежал в отдельном конверте, перетянутый суровой ниткой, словно архивариусы прошлого пытались запечатать не столько документ, сколько саму его суть. Варя принялась читать:

«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта в двадцать третий день, я, нижеподписавшийся, отставной поручик Алексей Иванович Шереметьев, находясь в здравом уме и твердой памяти, но будучи одержим недугом грудным, учинил сей договор с подданным Швейцарии, лекарем-алхимиком Фридрихом Вольфом о нижеследующем…»

Варвара подняла брови. Лекарь-алхимик? Ей отчего-то представилось, как пахло в той комнате – не временем, как здесь, а травами, ладаном и, возможно, страхом.

Лекарь обязывался: «…производить лечение чахотки особыми методами, включая травные настои и регулярное кровопускание, с целью изгнания дурных соков, дабы продлить дни мои до срока, назначенного Господом».

Варвара, уже прослушавшая курс римского права, нахмурилась. Уже здесь предмет договора – «излечение» был зыбок6. В гражданском праве невозможно гарантировать результат лечения, можно обещать лишь «деятельность». Но дальше шло самое интересное – цена.

«В уплату за труды свои и за отпущение грехов моих перед Господом и семьей, означенный лекарь Фридрих Вольф не получает ни земель, ни денег, но приобретает право пожизненного проживания в восточном флигеле имения «Осинки», а также право доверительного управления7 всеми делами семьи Шереметевых, включая опеку над малолетними и ведение счетов, на срок жизни последнего отпрыска рода, ныне – Егора Алексеевича, лета 1878 года рождения».

Пальцы Варвары похолодели даже в тепле библиотеки. Порок содержания? Здесь был целый букет.

Она достала толстую тетрадь и начала конспектировать, проговаривая про себя каждую деталь, словно готовила не домашнее задание, а заключение для суда.

Во-первых, сам предмет. Обязательство «лечить особыми методами» – это обязательство по оказанию услуг, но сформулировано оно так, что контроль за его исполнением невозможен. Что есть «особые методы»? Если бы помещик выжил, алхимик мог бы претендовать на то, что именно его кровопускания продлили дни. Если умирал – всегда можно сказать, что дурные соки оказались сильнее. Идеальный договор для шарлатана: ответственность не наступает никогда.

Во-вторых, «доверительное управление на срок жизни последнего отпрыска». Варвара закусила губу. В классическом римском праве была фидуция8 – сделка, основанная на доверии. Но фидуций доверяли имущество на время, с условием вернуть. Здесь же условие возврата было сформулировано чудовищно: управление прекращалось со смертью мальчика. То есть, чем дольше живет Егор, тем дольше алхимик вынужден заниматься чужим имением. Или, если смотреть с другой стороны…

Она перечитала фразу еще раз. Интерес алхимика был прямо противоположен интересам семьи. Он получал все блага управления: возможность брать кредиты, продавать урожай, распоряжаться оброчными статьями, да и еще бог знает что, но ровно до того момента, пока жив ребенок. Смерть ребенка автоматически прекращала его полномочия и, видимо, требовала отчета. Значит, самый простой способ никогда не отчитываться и продолжать пользоваться благами – это… нет, она отогнала мысль. Но она возвращалась.

В-третьих, «опека над малолетними». Это отдельный кошмар. По законам Российской империи опекуном мог стать не всякий. Требовалось одобрение дворянской опеки9. Здесь же помещик своим частным договором пытался назначить опекуна сам, да еще и иностранца. Это было заведомо ничтожно, как если бы сейчас родитель попытался передать права на ребенка случайному знакомому через расписку. Но если бы алхимик предъявил этот договор, пока помещик был жив, кто бы стал спорить с владельцем имения?

Приписка, сделанная рукой управляющего имением спустя четыре года, гласила: «Помещик Шереметев преставился. Лекарь Вольф убыл в неизвестном направлении. Дитя Егор вскормлен дворней. Имение пришло в полный упадок, ибо никто не ведал ни счетов, ни долгов, ни где лекарь брал деньги и куда оные девал».

Солнце за окнами читального зала давно село. Высокие окна смотрели в темноту Садовой улицы, по которой медленно и шумно, хоть из-за двойных стекол этого и не было слышно, сверкая сотнями фар двигались машины. В зеленом свете ламп лицо Варвары, склоненное над бумагой, казалось бледным, как у тех восковых фигур, что приходят в библиотеку по утрам.

Она сделала еще одну запись в тетради: «Пороки сделки: 1. Противоречие основам правопорядка и нравственности (ст. 169 ГК РФ по аналогии) – назначение опекуном заинтересованного в смерти подопечного лица. 2. Кабальность (ст. 179) – стечение тяжелых обстоятельств (болезнь) вынудило заключить договор на крайне невыгодных условиях для семьи. 3. Неопределенность предмета – "особые методы" не поддаются проверке. 4. Фидуция, извращенная до своей противоположности».

Но чем больше она писала, тем яснее понимала: формальный разбор не передает главного. Этот договор был не просто юридическим казусом, то была настоящая ловушка, замаскированная под заботу. Алхимик не убивал, он просто дал болезни сделать свое дело с отцом, а потом, оставшись один на один с имением и ребенком, не стал ни опекуном, ни воспитателем, а стал временщиком. Он брал деньги, делал долги, возможно, переписывал что-то на себя, пользуясь полной бесконтрольностью. А когда мальчик подрос и должен был вот-вот войти в возраст, когда срок управления истекает, он исчез, оставив имение обескровленным, словно сам помещик после его кровопусканий.

– Через пятнадцать минут библиотека закрывается, – негромко, но отчетливо произнесла женщина-библиотекарь в зеленом платье, проходя между стеллажами.

Варвара вздрогнула. Она просидела здесь почти пять часов. Пальцы затекли от письма, глаза слезились от напряжения и зеленого света. Она аккуратно сложила копии, убрала тетрадь в рюкзак.

Выходя из зала, она оглянулась. Папка с делом № 34-д осталась лежать на столе, дожидаться, пока ее уберут обратно в хранилище. Возможно на несколько десятилетий.

В вестибюле было пусто и гулко. Варвара надела пальто. На улице снова моросил мелкий питерский дождь, от которого фонари казались размытыми акварельными пятнами.

Она думала о профессоре Вольберге. Завтра у них семинар. Завтра ей нужно будет подойти к нему и рассказать об этой находке. Она представляла, как постучит в дверь его кабинета на кафедре, как он поднимет на нее глаза, спокойные, изучающие, цвета балтийской воды. Как он скажет: «Варвара? Проходите». И она положит перед ним копию. Расскажет про алхимика, про доверительное управление до смерти отпрыска, про то, как имение пришло в упадок. Ей было страшно, но очень интересно. Страшно не потому, что профессор был строг – он был строг, но справедлив. Она опасалась оттого, что знала: он посмотрит на этот документ и увидит в нем то же, что видела она, но сформулирует это с пугающей, хирургической ясностью, снимет с этой истории налет старины и романтики, как снимают кожуру с плода, и обнажит сухую, жесткую сердцевину: расчет, корысть и чью-то оборванную жизнь.