Наконец, мы зашли в более-менее прохладное помещение, спрятавшее меня от обжигающего солнца. Новая знакомая посадила меня на стул. Я с облегчением выдохнула, когда, взяв со стола нож, она одним грациозным движением разрезала веревки у меня на руках, а потом убрала волосы с моего исцарапанного лица.
Я осмотрелась. Сидела я на одном из многочисленных стульев вокруг длинного деревянного стола, устланного тростником. Стены были усеяны иероглифами и изображениями пышных празднеств с многочисленными кушаньями, людьми и зооморфными[5] богами.
Звон посуды отвлек меня от созерцания окружающей обстановки, и я с жадностью метнула взгляд в сторону женщины в белом платье. Она поставила передо мной столько еды, что у меня разбежались глаза: целая буханка хлеба, лук, горох и даже жареная перепелка, а из кружки, источавшей хмельной аромат, тонкой струей текла белая пена.
Я вопросительно взглянула на женщину, на что та ответила кротким кивком и тихо села рядом. Я набросилась на угощение, как голодный зверь, не забывая запивать все пивом. Либо мне показалось это от голода, либо масерское пиво и правда было очень вкусным. Пока я ела, женщина изучила письмо, переданное воином. А после внимательно наблюдала за каждым моим действием, пока я не отправила в рот последний кусочек хлеба, которым до блеска вычистила тарелку, и не сделала последний глоток из кружки. Живот, переполнившись, приятно побаливал, и меня начало клонить в сон.
– Я одна из жриц Амона, и имя мне Меритмут, – наконец, проговорила женщина. – Тебя зовут Наура? Необычное имя. Похоже больше на аштерретское, нежели на латтанское.
– Меритмут? «Любимая богиней Мут», если не ошибаюсь, – проговорила я, смотря жрице прямо в глаза.
– Царица, конечно, сообщила о том, что ты знаешь масерский язык, но я все равно приятно удивлена, – кивнула Меритмут, подтверждая мое предположение. – Может, тебе известно и то, как устроен наш женский Институт?
Я отрицательно мотнула головой и провела рукой по переполненному животу.
– Со всем почтением к вам, высокоуважаемая жрица, но верю, что мне это не понадобится.
– И отчего же это?
Собеседница выгнула бровь.
– Я уверена, мой отец в скором времени пришлет за мной послов и вернет меня домой.
Жрица смерила меня кошачьим взглядом и промурлыкала:
– А если не пришлет?
Я нервно сглотнула. Этого я боялась больше всего – поражения своей семьи и жизни в чужой стране, без возможности вернуться домой. Все, к чему меня готовили, мой долг перед страной, мои мечты – как бы сказали эльдерцы, все канет в Лету. Вся моя жизнь, прошлая и будущая, потеряет смысл. Наблюдать за падением родной семьи и всей Латтании… Лучше сразу умереть. Как же тяжело быть зависимой от воли других.
– Пришлет, – отчеканила я, сжимая кулаки.
– И все же, сейчас ты здесь, – пожала плечами жрица. – Ознакомиться с местным бытом, хотя бы на короткий срок, тебе не помешает.
Я в этом сильно сомневалась, но все же кивнула. Если буду повиноваться, никто не увидит во мне угрозу.
Глава II
Я лежала на мягкой кровати, с головой погрузившись в новый свиток, который купила у Атректа сегодняшним утром. Хитрый старик снова навесил на него ярлык с более подходящим моему статусу названием, чтобы я смогла протащить его через весь дворец и остаться незамеченной.
В этот раз по дороге домой я наткнулась на своего грамматика Онесикрата, который, завидев меня, прохаживающейся посреди бела дня по городу без сопровождения, начал было читать нотации. Но заприметив в моих руках «Начала» Катона и приятно удивившись, оценил мое рвение к знаниям и, лукаво подмигнув, посоветовал не возвращаться домой после захода солнца. Знал бы он, как я при лунном свете буду перепрыгивать со строчки на строчку и переживать за судьбу Алексимарха, который так страстно полюбил дочь гетеры.
Вдруг дверь отворилась. Я подпрыгнула от неожиданности и страха быть пойманной и, засуетившись, спрятала свиток под подушку. Мама тихо вошла в комнату и заперла дверь. Она всегда двигалась плавно, с той врожденной грацией, которой не обучишь. Волнистые темные волосы обрамляли ее утонченное лицо. Нос – прямой, будто вырезанный из мрамора рукой терпеливого ваятеля – придавал ее облику строгость, которую, в свою очередь, смягчали губы. Те самые губы, что касались моего лба перед сном, теперь сжались в тонкую, дрожащую линию. Зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, расширились от тревоги. Я хотела спросить, зачем она пришла, но мама приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Только теперь я заметила, насколько она напряжена. В ее взгляде читался страх. Казалось, она хотела что-то сказать, но, открыв рот, никак не могла сформулировать мысль и, глубоко вдохнув, вновь сжала губы.
– Мама, что случилось? – спросила я. – Не томи!
Наконец, она вернула себе выдержку и, схватив меня за руку, потащила на балкон, выходящий во внутренний дворик.
– Дорогая, нам надо выбираться отсюда, и как можно скорее, – прошептала она, сжимая мою вспотевшую ладонь еще крепче.
Меня охватила паника, и я с головы до ног покрылась мурашками.
– Что происходит?!
Ответ не заставил себя ждать. Из коридора послышался чей-то крик и звон металла.
– Масерцы, – ответила императрица, плотно сжав губы.
Я посмотрела вниз – на фонтан с мраморной Венерой, мирно льющей воду из большой морской раковины, будто в этом позднем вечере не было место беспокойству. Она задумчиво улыбалась, как всегда, равнодушная к дворцовой суете. Виноградная лоза, цепляясь за еще теплый камень, тянулась по стене, плотно прилегая к ней, словно пыталась обнять. А подо мной – чуть меньше, чем в двух пертиках[6], – расстилалась ребристая брусчатка.
– Ты первая, – подтолкнула меня к мраморной балюстраде мама.
Я хотела было поспорить, но в дверь врезалось что-то очень тяжелое. Я последний раз испуганно взглянула на маму, чьи темно-каштановые волосы растрепались на ветру, и бесстрашно перекинула ногу через ограждение, хватаясь за хлипкие ветки многолетней лозы.
В комнате послышались мужские голоса и торопливый топот.
– Они со мной ничего не сделают, – бросила мама, последний раз встречаясь со мной взглядом. В ее глазах не было ни капли страха, только гнев. – Беги отсюда, как можно дальше и быстрее.
Не успела я сделать и пары движений, как лоза начала рваться, моя нога соскользнула со стены, и я сорвалась, упав на твердую землю. Слава богам и моим частым тренировкам в сферистериуме, я быстро сгруппировалась, ничего себе не сломав и округлив спину, перекатилась на бок через правое плечо и спряталась за раскидистым кустом роз. Сердце стучало в висках, а сбитое дыхание заглушало все окружающие звуки. Но мое падение не прошло бесследно: ноющая боль растеклась по рукам и ногам. Я прислушалась и, сосредоточившись на звуках сверху, наконец разобрала чью-то речь.
– Где твоя дочь? – прорычал мужчина на ломаном латтанском.
Мама молчала.
– Ты слышала его? – прозвучал второй голос. – Отвечай давай.
– Мои уши глухи, а глаза слепы, когда разум занят размышлениями, – медленно проговорила мама.
«Вот что-что, а тянуть время разговорами она умеет», – заметила я, поражаясь ее спокойствию.
Я, наконец, решилась встать и осторожно пройти вдоль стены, чтобы через кухню добраться до конюшни. Что предпринять дальше, я не знала, но делать было нечего – оставаться тут было глупо. Я молила богов, чтобы они оберегали мою мать, хотя бы потому что она так сильно в них верила.
Шаг за шагом я пробиралась к деревянной двери, царапаясь о колючие шипы кустарника, который, казалось, сам тянулся ко мне с непреодолимым желанием выколоть мне глаза. Пару раз я споткнулась о камни, едва не вскрикнув, но в ту же секунду, затаив дыхание, поднимала взгляд в сторону балкона и других темных окон, выходящих во двор. Кто-то мог наблюдать за мной. Или уже наблюдал.
– Во имя Януса, не торопите меня, масерцы. Все равно вашему желанию даже моя быстрота будет задержкой, – снова послышался мамин голос сверху.
Когда я закрывала за собой тяжелую дверь, она предательски заскрипела. Я зажмурилась, затаив дыхание, и замерла – казалось, этот звук разлетелся эхом по всем дворцовым коридорам. Но судя по всему, никто ничего не услышал. Я уже чуть было не начала шептать благодарности богам, как взгляд скользнул к узкой щели. От увиденного все внутри меня оборвалось.
Один из масерцев, не выдержав маминых разговоров, вскинул руку и ударил ее в висок – ребром ладони, в которой зажат был хопеш, изогнутое оружие с тяжелым лезвием. Удар был точным, выверенным, четким. Императрица Октавия пошатнулась и рухнула, не издав ни единого звука.
Второй мужчина уже нагнулся, чтобы перекинуть ее через плечо, как безжизненную тряпичную куклу. Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, который рвался из самой груди. Глаза мгновенно наполнились слезами, но я не могла ни плакать, ни дышать. Назойливые мысли о моей бесполезности и никчемности кружили в голове, как весенние мухи.
Ты ничего не можешь сделать. Ты бесполезна. Бесполезна.
Один из воинов обвел взглядом двор. Я молниеносно спряталась за холодной каменной стеной, как будто он мог меня увидеть.
«Где, лявра их побери, все преторианцы, когда они так нужны? – только и смогла возмутиться я, стараясь мысленно найти хоть какую-то помощь. – В чем смысл охраны, если она исчезает сразу, как только появляется опасность?»
