Екатерина Огнева – Ожидается снег (страница 39)

— Она пройдёт по холмам, и они зазеленеют. Она опустит руки в ручей, и к ней сплывется вся форель. Она благословит каждый хлев и амбар, и добро в них умножится…

— Это не жизнь для дочери полковника Адлерспарре. Пусть другие пляшут на холмах чумазыми пятками. Помоги мне.

Ингер смотрит долго, и госпожа Юханна-Элин первая отводит взгляд.

— Я не отговариваю дольше, чем стоит, — говорит наконец Ингер. — Есть один способ, пока твоя дочь не восприняла силу. Надо, чтобы она отдала право на неё кому-то еще.

Рано ли, поздно, а узнала мачехина дочка о приглашении альвов. И стала её грызть зависть: в деревне все на падчерицу не нахвалятся, теперь еще и альвы её на праздник зовут! А на празднике, наверняка, подарки подарят!

Не вынесла мачехина дочка такого, отправилась за сводной сестрой в лес, и подстерегла, когда та назад возвращалась.

— Как поплясала? — спрашивает.

— Ох, хорошо! — отвечает падчерица. — Сказали альвы, что ни у кого таких легких ног в пляске нет.

Скривилась мачехина дочка, но продолжает дальше.

— А подарки тебе подарили какие?

— Вот, веночек дали, — говорит падчерица.

А в руках у неё венок, равному которых нет. Горит огнями, переливается, точно из серебра с золотом сделан. Почернела мачехина дочка лицом, но продолжила ласковый разговор. Похвалила венок и предложила сразу примерить.

— Вот тут рядом озеро, в него и посмотришься.

Говорили падчерице альвы, чтобы венок она, пока не придёт домой, не надевала, да уж очень ей самой хотелось на себя посмотреть, а за уговорами и вовсе забыла, что обещала.

Подошли они к озеру. Падчерица надела венок, наклонилась над водой, а мачехина дочка одной рукой её в воду столкнула, другой — венок с головы сорвала. И побежала прочь.

Барышня Кристианна стоит посреди сада, и сама она — как цветок. Ни у кого во всей округе нет таких светлых кос, такого нежного голоса, такого доброго сердца. Она навещает бедняков, не пропускает церковные службы, она одна может смягчить упрямство полковника Адлерспарре.

— Стина-Мария, — спрашивает она, — что ты там прячешь?

У Стины-Марии краснеют уши, но барышня уже смеется.

— Я подумала, что ты с кем-то встречалась, — объясняет она.

Стина-Мария мотает головой.

— Ваша матушка спрашивала о подготовке к празднику.

— Ох, понимаю. Мне бы тоже надо пройтись, посмотреть, как идут дела, ведь барон…

Тут у барышни уши тоже начинают розоветь.

— Ты останешься со мной, правда? — спрашивает она.

Стина-Мария кивает. Что тут спрашивать. Конечно, она не бросит молочную сестру. Поедет с ней, будет помогать по хозяйству, следить за её детишками. Она, Стина-Мария, понимает свой долг. Быть рядом с барышней и беречь её.

— Может, тебе там тоже кто-нибудь приглянется, — говорит барышня. — И мы всегда будем вместе.

Господа Адлерспарре хороши всем, только вот любят говорить, когда и так всё понятно. С кем же еще быть Стине-Марии всю жизнь? Если Бог даст, конечно, она тоже выйдет замуж, она хорошая хозяйка и работы не боится. Она знает, что Матс-кузнец посватался бы, если бы она согласилась, но тогда ей придется уйти из господского дома. А здесь все так добры, ей вовек не расплатиться за такую доброту. Её забрали в дом, когда родители умерли, она играла с барышней, та была готова и платья свои с игрушками ей отдать, да Стина-Мария ни за что бы не взяла. И раз теперь нужно уберечь барышню от опасности, она и с этим справится, хотя врать ей не по душе.

— Можно попросить? — говорит Стина-Мария.

— Конечно, что ты хочешь?

— Перед тем, как вы уедете… Я тоже поеду, да! Только хочу, чтобы вам ничего не мешало. Отдайте мне то, что вам не нужно, барышня. То, о чем не знаете, — добавляет Стина-Мария уже тише.

— Ты говоришь, как в сказке, — смеется барышня Кристианна. — Но так и быть, забирай.

Она протягивает Стине-Марии руку, та хватается за неё обеими своими. Барышня ойкает.

— Как будто холодно, — говорит она.

— Это вы долго на ветру стояли, пойдемте в дом.

Стина-Мария вспоминает умоляющий взгляд госпожи полковницы, она никогда раньше так не смотрела. Взгляд старой Ингер она вспоминать не хочет.

Падчерицу искали и не нашли. Горевали по ней в деревне. А мачехиной дочке тайна язык жжет, да и венок покоя не дает.

Не выдержала она и убежала ночью в лес. Нашла место потише — и надела венок.

Тут же встали перед ней альвы.

— Другой мы его дарили, — говорят. — Но раз ты в нем пришла, тебе теперь и отвечать.

— За что отвечать? — спрашивает мачехина дочка.

— А за то, чтобы лето хорошее было, — отвечают альвы. — Кто этим венком владеет — тот лету помогает. Так что принимайся за дело.

Дали ей связку ключей, каких она в жизни не видела: из травы, из воды, из лунного света.

— Этот — от кладовых, где ягоды созревают. Этот — ветра отмыкает, вот этот туманы выпускает на луга. Вот ключ от ворот, откуда солнце выезжает, тут тебе опаздывать нельзя. Нужны самые легкие ноги, чтобы утром вовремя добежать. А опоздаешь — беда будет.

Думала мачехина дочка, что будут ей радость и богатство, а оказалось — одни хлопоты. И отказаться нельзя. Бегает она целыми днями, некогда передохнуть.

И вот однажды проспала она утром. Кинулась к солнечным воротам, а оттуда уже жаром пышет: солнце гневается. Еле успела отскочить, когда оно мимо на красном коне проезжало.

Мачехина дочка сама рассердилась. И придумала: чем каждый день по чуть-чуть делать, лучше уж со всем сразу за один день управиться. Отворила своими ключами все двери, выпустила на волю, всё, что в кладовых лежало, и солнечные ворота открытыми оставила.

И дивится народ: на улице ветра гуляют, туманы посреди дня ползут, все ягоды в один день созрели. Остался красный конь без присмотра, вышел на волю, иссушил всю траву на лугах. За леса было принялся, да тут солнце спохватилось, поймало его, оседлало и погналось за мачехиной дочкой, чтобы наказать. Та испугалась, кинулась прочь.

Бежала она от солнца, бежала, смотрит — перед ней то самое лесное озеро, в которое она падчерицу столкнула. Сзади — огонь настигает, впереди — мертвая сестра в озеро манит. Заплакала мачехина дочка, поняла, что наделала, да поздно. Прыгнула в озеро, тут ей и конец пришел.

Больно, больно, как же больно! Стина-Мария мечется в кровати, сбрасывает простыню. Окна в комнате плотно занавешены темной тканью, но она всё равно стонет, умоляет убрать свет, запахи, звуки.

— Я здесь не помогу, — говорит Кривая Ингер. — Либо она справится с этой силой, либо та её сожрет. Похоже, сила берёт верх.

— Но ты же обещала! — госпожа полковница осунулась. Никто не посмел бы сказать это вслух, но, кажется, она уже не так высоко держит голову, как раньше.

— Обещала — что? У твоей дочери дара больше нет, ты же этого хотела.

— Да, но не так!

— А как⁈ — Ингер поднимает голову, и госпожа полковница отшатывается. — Забрать можно, но не всякий способен удержать. Барышня Кристианна была слажена под эту силу, она бы с ней легко управилась. А Стина-Мария ради вас ступила в огонь, но это не значит, что она оттуда выйдет. Просто потому, что делает доброе дело, ха! Мы ничего не решаем.

Они смотрят в окно, на выбеленную первым снегом лужайку. На цветущие розовые кусты и увешанные плодами яблони.

— Королева лета не угождает одним, обделяя других, — говорит Ингер. — Боюсь, девочка этого так и не поняла.

— А Кристианна? — спрашивает госпожа полковница. — Как она теперь?

— Что ей сделается.

Раньше полковница поставила бы на место знахарку, что посмела с таким пренебрежением говорить о её дочери. Но не сейчас.

— Она ничего не хочет. Ничему не радуется. Раньше любила бывать в саду, теперь не выходит.

Кривая Ингер вздыхает. Как объяснить глухому, что такое птичья песня? Что забрать и отдать, оставшись прежними, никому еще не удавалось?

— Конечно, она расстроена, — говорит она мягко. — Они же с детства вместе. Или у твоей дочери нет сердца? Я дам травку, заваривай ей, им обеим, будут лучше спать.

Госпожа полковница быстро кивает.

Ночью барышня Кристианна проскальзывает в комнату Стины-Марии. Той стало полегче, она спит. Барышня стоит у кровати, смотрит на исхудавшее лицо молочной сестры. Она не понимает, что случилось с ней самой, не может выразить это словами, но она не чувствует жалости. «Отдай, что взяла!» хочется крикнуть ей. Но это так глупо. Что бедняжка Стина-Мария могла у неё забрать?

Кристианна садится рядом с кроватью, гладит руки Стины-Марии.