Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 105)
Вряд ли потому, что связи с Мексикой вдруг разорвались.
— Потому что речь не о пересадке, — теперь Женька ощупывал лежащего паренька. — Ему не пересаживали. Ему… подсаживали. Богдан? Ты слышишь меня?
— Он мой, — губы твари с трудом растянулись и по ледяной маске пошли трещины. — Он мой, слышишь, ты, ведьма? Мой, мой…
— Да, помыть его точно не мешало бы. Запустили паренька, — Женька ничуть не испугался. — Сестрица? А не захватила ли ты с собою водицы, часом?
— Как не захватить… — Калина вытащила из кармана плоскую фляжку.
— Наум, нож есть?
— Мы с тобой в одной палате сидели, — возмутился Наум Егорович. — Откуда ножу взяться? И вообще, кто психам ножа даст?
— Тоже верно. Жаль…
— Держи, — Калина Врановна протянула здоровый слегка загнутый нож, которым неплохо, должно быть, будет прорубать просеки в мексиканских джунглях, но вот стенах психиатрической лечебницы он как-то был не к месту, что ли. И главное, где она его прятала-то?
Хотя… Наум Егорович давно подозревал, что у женщин какие-то свои, совершенно особенные отношения с окружающим пространством. Иначе как в ограниченном объёме сумки дорогой супруги помещается практически неограниченное количество предметов?
То-то и оно.
— Вы… вы его убьёте… — всполошилась Ниночка. — Мальчик не виноват…
— Не виноват…
— Мой… не отдам! — тварь дёрнулась и ледяные путы затрещали.
— Можно подумать, я у тебя спрашивать стану. Так, рука… руки тощие, ноги тощие… туда особо не спрячешь… а вот… думайте, Ниночка. Думайте! Вы эту карту читали. В него должны были засунуть что-то такое… что-то, что и притянуло тварь.
Та захрипела и оскалилась. И сказала:
— А хочешь, подскажу? В башке его! В башке ищи! Дай по черепушке, чтобы хрястнула! Хрусть и всё! А внутри…
— Нет! Череп ему не вскрывали. Это совершенно точно. После операций на мозге… любого вмешательства… обязательно проводят контрольные тесты. И не единожды. И комплексы стандартны, обширны. Мозг — структура сложная, поэтому целителям важно убедиться, что он восстановит свои функции в полном или хотя бы в ожидаемом объеме. Плюс дополнительные препараты назначают, а их не было!
— Врёт! Тупая баба! Я её быстро выпил. Раз и нетушки! А этот нытик плакал, плакал…
Ниночка щёлкнула пальцами.
— Скорее… скорее брюшная полость. В грудной клетке довольно тесно. Сугубо физически. Её объем ограничен рёбрами, и в целом… подростковый период, возможен резкий, при этом неравномерный рост. И да… я бы не рискнула что-то оставлять там. Сердце. Лёгкие. Работу сердца этот предмет может нарушить, да и лёгкие тоже довольно чувствительны. Печень… много сосудов и любое повреждение может стать летальным. Почки. Я бы поставила на брюшную полость. Позволите? — Ниночка передвинулась. — Какого размера должен быть предмет?
— Не знаю.
— Вы не могли бы убрать лёд. Мне нужен мягкий живот.
— А хрен тебе, дура! — сказала тварь и задёргалась.
— Спою, пожалуй…
— Наум, заткни уши.
— Я не так плохо пою, братец…
— Ему ещё рано уходить.
— Знаю. Не уйдёт. Он теперь, почитай, мёртвый. А мёртвым…
— Дура!
Калина мягко улыбнулась. И запела. Голос её обволакивал, убаюкивал, и слышалось в нём заунывное завывание вьюги, и плач первой капели, который вот-вот прервётся, не способный удержаться пред морозами. И слёзы будто бы, причитания…
Наум Егорович моргнул, стряхивая оцепенение. А вот демон затих, вытаращив глазища.
Главное, если не вслушиваться, то так и тянет прилечь, и удержаться в сознании выходит немалым трудом. А вот как начнёшь в смысл вникать, так весь сон и снимает.
— Он… он засыпает… — Ниночка осторожно прикоснулась к животу мальчишки. — Можно?
— Можно. И шептать не надо. Сестрицын сон так просто не скинуть.
Тянуло перекреститься. Но Наум Егорович удержался. А Ниночка что-то делала, мяла, давила.
— А ноги можно ему приподнять? То есть, в коленях согнуть… да, вот так… тут, смотрите… вот попробуйте сами. Ощущаете уплотнение? Крупное довольно. Что это?
— Сейчас посмотрим, — Женька убрал руку Ниночки и, поглядев на Калину Врановну, уточнил. — Не очнётся ведь?
— От моих песен сами не просыпаются, — сказала та. — Но кровь пошатнёт границы. Его кровь… она посильнее твоей будет.
— Я постараюсь быстро.
Наум Егорович хотел было сказать, что, если там чего в парня и запихнули, то его в больничку везти надо. И уже там, под присмотром врачей, выковыривать, что бы оно ни было.
А потом понял — не получится.
Очнись паренек во время операции и…
Додумать не успел. Клинок оказался острым, да и Женька явно знал, с какой стороны за него держаться. Лезвие вспороло живот, и Женькины пальцы, ни черта не стерильные, нырнули в рану. Кровь потекла, и она, горячая, живая, плавила лёд.
И молчаливые мертвецы, почуяв её, заволновались.
— Вот… з-зараза!
— Это… вы его убьёте!
— Не боись… не получается зацепить. Скользкая… сейчас… Наум, помоги, давай, подержи края.
Науму Егоровичу приходилось с ранами дело иметь. Но вот чтоб совать пальцы в живую, раздирая края её, так нет. И сама кровь, и рана эта ощущались живым огнём, и пришлось стиснуть зубы, сдерживая стон. Кровь обжигала пальцы.
Надо.
Мальчишка вон лежит, спокоен. А Науму Егоровичу представлялось, что «смертный сон» — это просто выражение такое. Ага… и выражение, и сон, который от смерти не отличим.
— Есть! — Женька застыл. — Сейчас снизу подтолкну… врос в тело, зараза этакая… но ничего… так, Наум, не вздумай эту хреновину трогать.
— Да я… занят как бы!
— Вот и отлично.
— Парень кровь теряет! — рявкнул Наум Егорович. — Поторопись.
— Да, сейчас… раз, два…