Почему?
Мама говорила, что источник будет вытягивать эпизоды, один за другим, но Ульяне казалось, что какие-нибудь другие. Её обиды.
Её…
…Таракашка-какашка! — вопль сменяется смехом и кто-то показывает язык. — Таракашка пошла!
Первый класс?
Наверное. Учительница смотрит в сторону, и можно, наверное, подойти. Пожаловаться. Но тогда Ульяна прослывёт ябедой. И с ней никто не захочет дружить.
— Тараканова, дай списать, — это не просьба. Мясницкая не умеет просить, она просто говорит, и Ульяна молча вытаскивать тетрадку. Ей не хочется делиться, она весь вечер делала домашку, а…
Она тогда получила двойку. И учительница выговорила, что нехорошо списывать, пользуясь чужою добротой. Ульяна хотела сказать, что списывали у неё, но почему-то получилось шёпотом. И ей не поверили.
Ей никогда никто не верил.
…проект неплохой, но… — Ференцев морщится. — Докладчик из вас, Ульяна, уж извините, никакой. Вот смотрю на вас, Тараканова, и удивляюсь. Вроде бы и голова на месте, и не совсем пустая, в отличие от некоторых…
На задних рядах раздаётся смех.
— А вот ведете себя так, будто вы этот проект украли. Нет… конференцию вы не потянете. Миронова!
— Я! — Миронова поднимается неспешно.
— Пойдёшь соавтором. Дадите ей доклад, выступать станете вдвоём, но оратором будет Миронова. А вы подстрахуете. Подскажете, когда вопросы задавать станут.
…а в материалах, которые вышли к конференции, среди авторов Ульяны не было. А Миронова была.
— Ошибка какая-то, — Ференцев глянул на неё сверху вниз. — Бывает. Надеюсь, вы не станете поднимать скандал из-за такого пустяка?
И она не стала.
— … к сожалению, вы нам не подходите, — взгляд эйчара не выражал ничего, разве что скуку.
Но как?
У Ульяны и диплом с отличием. И тестирование она прошла. И в целом запросу соответствует.
— Но… почему? — её хватило на то, чтобы задать вопрос. Хотя и это потребовало немалых сил.
Однако сидящий напротив человек вздохнул и пояснил:
— Девушка, только не обижайтесь. Навыки у вас неплохие, но вот характер… сугубо по-человечески. Не с вашим характером туда соваться. Сожрут и не заметят.
Ей хотелось закричать. Сказать, что всё у неё в порядке с характером. Что она заслуживает и этого места, и в целом… много заслуживает.
Но Ульяна лишь кивнула.
— Тараканова! У тебя недостача! Как-как? А вот так! Я тебе что говорила? Принимаешь точку, делай переучёт! И сдавай так же, под переучёт! Ах, Зоенька спешила и никак не могла задержаться. Она не могла, а у тебя теперь недостача! И я из своего кармана платить не буду! Ты допустила, ты и…
Воспоминания-бусины.
Сколько их? Не сосчитать. И все одинаковы? Неужели, она всегда была такой… почему?
— Посиди, — отец подсаживает её на лавочку и протягивает палочку с пышным облаком сахарной ваты. — Только чур, без меня никуда. Я сейчас отойду ненадолго, но обязательно вернусь.
И Ульяна верит.
Сперва верит. А потом проходит пятнадцать минут, и ещё пятнадцать. И потом час. И второй начинается. Ульяна уже знает про время. И умеет его определять. Там, дальше, висят круглые часы и Ульяна не сводит взгляда со стрелки. Самая тонкая бегает быстро, а минутная — медленней, но и она обегает круг. Сперва один. Потом и второй.
Вата давно закончилась.
Руки липкие. И Ульяна вытирала их о лавочку. Но от этого чище руки не стали. Только пыль ещё налипла. И грязь разная. Хотелось пить. И в туалет. Туалет недалеко, но отходить было очень страшно. Вдруг папа вернётся и её не застанет?
А мимо ходят люди. И смотрят. Некоторые равнодушно, другие с вялым интересом. И взгляды их пугают.
Она сидит.
И сидит.
И в какой-то момент не выдерживает, прячется за лавку и кое-как стаскивает колготки. Ей невыносимо стыдно. И она готова на всё, чтобы её не заметили.
Желание выполняется. И люди, и весь мир разом вдруг теряет к ней интерес.
Отец возвращается, когда уже темно. И холодно. Он покачивается и взгляд его рассеян.
— Папа! — Ульяна с криком бросается навстречу. Она рыдает от пережитого страха и от радости тоже. Она цепляется за штанину. — Папа… я…
— Куда ты уходила? — её подхватывают и встряхивают так, что голова запрокидывается.
— Я… я была тут!
— Врёшь! — отец трясет её и голова мотается, и говорить неудобно, но Ульяна всё равно счастлива, что он пришёл.
— Нет, я была тут… я…
— Такая же лживая дрянь, как твоя мамаша… — он морщится, будто вдруг видит перед собой что-то донельзя отвратительное. Точно. Её, Ульяну, видит.
Она некрасивая.
Мама это тоже говорит. Некрасивая и глупая. И… и поэтому хорошо, что другие её не замечают. Ей и не надо, чтобы замечали.
— Идём, — отец успокаивается. Почти. Он держит руку крепко, точно опасается, что Ульяна сбежит. — В следующий раз делай, как я сказал.
— Я…
— Не надо. Ничего не говори. Я устал от вранья, и теперь ещё ты… просто помолчи. Ладно?
Бусина выскальзывает из пальцев.
И проклятье давит. Изнутри давит. Оно появилось тогда? Или ещё раньше? Или… получается, что она сама себя прокляла? Тогда? Как Василий пожелал избавиться от эмоций, так и она пожелала, чтобы её не замечали? И пожелание почти исполнилось?
Поэтому…
Поэтому не получалось с друзьями?
И в университете? И после? С работой? И в целом с людьми? Ульяна не хотела, чтобы её видели… только… только ведь Мелецкий всё равно видел. И плевать ему было на её желания.
Как и на страхи.
Он просто вот видел. И тем самым выводил несказанно. А когда выводил, то Ульяна начинала злиться. И злясь… злясь, она отвечала.
И оживала.
— Вот, значит, как, — сказала Ульяна в никуда. — Я сама себя… и ты подсовываешь это вот? Зачем?
Смешно ждать, что источник ответит. Он и не отвечает. Только Ульяне ответ не нужен.
— Я не поддамся, — она произнесла это не для него. Для себя. — У меня есть другие воспоминания. Хорошие.
Вот отец садит её на плечи, и Ульяна выше всех. Она смеется. И он тоже. И подаёт наверх корону. Игрушечную, конечно.
— Моей принцессе…
…и дует на разбитую коленку.
— Ничего страшного. Заживёт. Вот… — он оборачивается, срывает какой-то лист и, лизнув, прилепляет к ранке. — Это подорожник. Сейчас кровь остановится и мы пойдём есть мороженое.
