Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 7 (страница 28)
Видел я эту кондитерскую. Модное местечко.
— Она домашнюю одежду дала. И повела. Тишком. Это её подруги заведение. Вот. И провели нас чёрной лестницей. И там есть такие местечки, что со стороны не особо и видать. Перегородки, а по ним растения всякие. Не закрыто, как кабинет, но если вдруг кто посидеть хочет, внимания не привлекая, то самое оно.
Места для парочек?
В ресторацию здесь девиц не принято водить. А вот в кондитерскую — можно, это вполне себе прилично.
— Мы и сидели. Говорили. Она как раз и жаловалась, что хотела нормальных акушерок найти, но кому надо из Петербурга в нашу-то глухомань ехать. И всякое-такое… а потом её подруга позвала. Она и ушла. Я же дальше сидел. Шоколад пил. Там шоколад отличный.
Верю.
Надо будет с Татьяной сходить. Ну, когда разрешат гимназистам посещать столь ужасные аморальные места, как кондитерская.
— А там рядом, слышу, пришли. Сперва думал, что так просто. Кто-то. Ну, мало ли. Да?
— Да, — подтвердил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не поторопить Потоцкого.
— Вот… а он такой, мол, сколько лет прошло, Евдокиюшка, а ты только хорошеешь. И как-то так сказал. Ну, нехорошо совсем.
— А она?
— А ничего. Я ж не знал, кто она. Так… мало ли Евдокий?
Действительно.
— А он вроде как и дальше. Не скучаешь по старым друзьям? О тебе вон вспоминали. А ты взяла и забыла. Вроде как это… с глаз долой, из сердца вон. И что нехорошо это. Не как же он сказал… а! Не по-товарищески. А она тогда и сказала, что втягивать её в ту историю тоже было не по-товарищески. Что ей одно говорили, а сделали другое. Мне тогда ещё голос ну таким, знакомым показался…
Шёл Потоцкий, как и говорил, неспешно, будто издеваясь. Этак и перерыв закончится, а я ничего не узнаю.
— А он смеётся. И отвечает, что на войне — как на войне. И что иных колеблющихся не грех и подтолкнуть.
Ага. В спину. И хорошо, если рукой, а не клинком.
— Она тогда так сухо, мол, что ему надобно на самом деле, потому что дальше эти глупости она выслушивать не намерена и вовсе полицию кликнет. А он тогда ответил, что если она вздумает дурить, то ей же будет хуже. Что мало ли, чего он полиции может рассказать. Но потом засмеялся, а там и кашлять стал. Громко так. Как чахоточный. У них кашель особый такой. А она велела сидеть смирно. И наверное, сделала чего-то, раз он замолчал. Даже просипел, что, мол, спасибо. Вот. А она ему, что болезнь запущенная и надо было раньше показаться целителю. Ну а он ей, что там, где он был, целителей нет. А если и есть, то не для таких, как он. Ну и так спасибо, что живой. Остальные давно уже в земле. Вот… а потом сказал, чтоб не тряслась, что ничего-то ему от неё не надо, разве что малую малость.
Крошечную услугу в память о славном совместном прошлом. Верю.
— А она спросила, какую? А он сказал, что информацию и только. Про дарников. А она ответила, что ничего знать не знает и узнавать не станет, и детей в эти дела втягивать. И звякнуло, как кружка о блюдце. Зашелестело. Я сразу подумал, что похоже, как будто кто встаёт, уходит. А он тогда заговорил быстро так, небось, испугался, что взаправду уйдёт. Ну и типа, что ему не нужны прямо все, а только один. И даже не информация, а так… что когда она в детском доме директорствовала, то там нашла бастарда Громовых.
Вот и имя прозвучало. Это было неизбежно, однако неприятно.
— И что про него писала Громовым же. А потом и вовсе к ним отправила.
— Громовы погибли.
— Ага. Она точно так же сказала, — Потоцкий остановился у двери перед классом. До начала урока словесности оставалось всего ничего. Но словесник частенько опаздывал, да и коридор неплохо просматривался, так что вполне можно и договорить. — Только он сказал, что эта сказка для дураков. И что она вроде как прекрасно знает, о ком речь. И что не так много в гимназии охотников, а уж таких, которые одарены сверх меры, тем паче.
— А она?
— А она ничего не сказала. Он тогда добавил, что пусть она подумает. Что в любом случае до тебя доберутся, но с ними у тебя хотя бы шанс будет.
На каторге оказаться?
— Всё?
— Ну… так-то да. Матушка пришла. И они замолчали.
Понятно, такие разговоры в присутствии посторонних не ведутся.
— Матушка меня забрала, но там был выход рядом, другой. Чёрный, — уточнил Потоцкий, чтоб я уж точно всё понял. — Поэтому они меня, если и видели, то со спины и то навряд ли. А с кухни мы к матушкиной машине пошли. И тут я их увидел, типа этого и Евдокию Путятичну. Тогда и понял, что это она говорила. Вот…
— Спасибо, — сказал я вполне искренне. — Только ты больше никому не рассказывай, ладно. Как он выглядел?
— Ну… такой, — Потоцкий нерешительно повёл плечами и нос сморщил. — Такой… ну… не понятно, как его в приличное место пустили. Хотя, может, решили, что Евдокии Путятичны родич какой. Вот! Точно! На бедного родича и похож. Сам бледный, аж серый прямо. И нос торчит. Костюм поношенный и по старой моде, но тоже чистый. Только всё одно странный тип. Не связывайся с ними.
Сказано это было серьёзно.
— Не буду.
— Ты и вправду… ну, из Громовых?
— А оно тебе надо?
— Ну да, — хмыкнул Потоцкий. — Мой дед говорит, что от иных знаний только голова трещать будет, а больше никакой пользы.
— Правильно говорит.
— Ты… в общем, не важно, кто, но главное, что скоро купцы по твою душу явятся.
— Какие?
Что-то я подзавис. Вот только купцов мне для полного комплекта действующих лиц и не хватает.
— Обыкновенные. Если уже слух пошёл, что кто-то тут из крепко одарённых и свободный, то ждать недолго, — Потоцкий замолчал, соображая, как выразиться, чтоб до меня дошло. — Договорщики. Ну те, которые будут предлагать службу и что устроят в хороший род.
— А… — я аж выдохнул. — Вербовщики.
— Точно! Вот… так-то они кого постарше обычно смотрят, с детьми тяжко, тут и опекун согласие дать должен, а его потом и оспорить можно, что, мол, договор подписан малолетним, который не понимал последствий своего поступка, а потому и свободен от ответственности.
А теперь речь его стала чистой.
— У меня брат законник, — пояснил Потоцкий. — Он говорил, что случались прецеденты. Вот… но у тебя дар редкий. И сила немалая. Так что рискнут. И хорошо, если прямо договариваться станут, а то ж могут… по-всякому.
И это стоило отдельной благодарности.
— Спасибо…
Где-то далеко лязгнула дверь.
— Не за что. Я… — Потоцкий помялся. — Я не буду лезть к тебе.
— Если вдруг помощь нужна, — я протянул руку, — обращайся.
[1] Катехизис революционера, Нечаев.
[2] На земства в своё время были возложены функции местного самоуправления, в числе прочих — организация обучения и медицинской помощи. Каждый уезд делился на участки, к которым прикреплялись врачи, приглашённые земством. Оно же и оплачивало работу. При этом амбулаторный приём, как и лечение, должны были быть бесплатными. Однако в реальности найти земского врача было непросто, участки огромные, на одного доктора приходилось 10–15 тыс. человек. И наперекор стереотипам болели тогда чаще: хроническое недоедание, дефицит витаминов, тяжелые условия труда и т.д. Поэтому попасть к врачу было очень и очень непросто.
[3] В 1904 году доктор медицинских наук Дмитрий Оскарович Отт заявлял: «98% населения в России остается без всякой акушерской помощи».
[4] Первые акушерские школы были открыты в России в 18 в. в Москве и Петербурге., позже появились повивальные институты, повивальные школы и даже школы сельских повивальных бабок. Проблема была в том, что зачастую последних учили грамоте и закону Божьему, а в последнюю очередь — анатомии. Позже были приняты определенные нормативы, но и они соблюдались не везде.
[5] Хлебные соски и вправду были серьёзной проблемой. Часто матери не имели возможности кормить детей, поскольку вынуждены были работать. Младенцам давали кусок хлеба, сунутый в платок или холстину. Часто пережёвывали, чтоб легче было. Ребенок сосал. В итоге и давился, и заражался инфекциями, что передавались от взрослых. Так, из 11786 детей, умерших в 1907 году в Петрограде, 36% умерло от желудочно-кишечных расстройств, 21% — от «врожденной слабости», 18% — от катарального воспаления легких и дыхательных путей, на долю инфекционных болезней приходилось 11%. В свое время при СССР была развёрнута настоящая компания по борьбе с хлебными сосками.
Глава 13
Глава 13
А к вечеру объявился Еремей.