Екатерина Насута – Эльфийский бык 3 (страница 69)

— Да… много-много… очень много… но дело не в количестве, нет. А у него была одна, но особая. Совершенно особая… такая, которую он любил всей душой.

— А она любила его?

— Как дочь может любить своего отца. И эта любовь стала цепью, на которую посадили тьму.

Страшные сказки только так и надо рассказывать, при свете свечей, при тьме, что выползает из укрытия, растекаясь пыльною дымкой. И она заставляет поскрипывать половицы, она, просочившись снаружи, заглядывает в окна, рисуя тысячу и одно лицо.

— Сказка? — Ведагор подаёт очередную свечу.

— Сказка… раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое вот ощущение… я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто… никогда… А спать боялась.

— Но не ушли?

— Не смогла. Это… это как бросить дорогого человека только потому, что он болен… ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.

— Как?

— А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки… и та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. Правда, когда мы познакомились, — Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с неё. — Там ещё свечи. Достанете?

Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.

— Мы не торопимся? — уточнил он.

— Мы? Нисколько.

— А там… не знаю, тьма пробудится не собирается?

— Она уже пробудилась. И она давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла… знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.

— Верю.

— Серьёзно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что с меня достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я — временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась и резко так, будто движением закрепляя слова.

— Конечно. Все отцы любят дочерей.

— Тебе откуда знать… хотя… не важно. Это так… главное, что он не позволил уехать. Хотя, наверное, я и не смогла бы. Как было бы её оставить? Но ведь не в этом дело. Всё равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном… знаешь, я даже не хотела никого убивать. Точнее хотела… сложно всё. Я пряталась, пряталась и плакала. А она сказала, что слёзы — это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

— Тьма?

— У неё было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Её отец происходил из знатного рода, как и её мать. Она принесла с собой три шубы и шёлковый шатёр, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, лёгких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и ещё пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привёл многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в неё, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.

— Он пролил много крови. И запылали шёлковые шатры. А люди бежали и те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает её мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли. Её спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдёт её однажды. Придёт за ней.

— Он пришёл.

Эта пауза требовала, чтобы её заполнили.

— Да. Пришёл. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мёртвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант.

Некромант в страшную сказку вписывается более, чем кто бы то ни было.

— Мертвецы поведали ему всё. И назвали имя того, кто виновен в разорении. Тогда он… тогда его ещё не прозывали Чёрным ханом, пошёл войной на род Аха, — Офелия выставила ещё пару свечей взамен догорающих. — Он и десяток воинов, уходивших с ним, добрались до ближайшего стойбища. И сразились с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а ещё он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из неё, и повелел мертвецам. И снова те восстали, приветствуя повелителя… так он и шёл. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться.

И в чём-то Ведагор его понимал. С некромантами вообще мало кто хочет связываться.

— И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца. А в дар великому небу предложил то, что было дороже всего — дочь своего врага.

В этих старых сказках, которые звучали слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей.

— Он привёз её в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре её есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Она сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем. И плетью разогнал женщин, что оберегали её.

Офелия подняла на Ведагора чёрные-чёрные глаза и сказала:

— Умирать больно. И ещё очень страшно.

— Мне… жаль.

— Меня? — тьма, а та, что говорила, уже не была Офелией, удивилась. — Не надо. Когда клинок пронзил сердце и кровь пролилась на камень, появился отец. Он пылал гневом и тот был чёрен и так велик, что всё вокруг сделалось тоже чёрным. И увидав, что случилось, он вырвал сердце из груди злодея.

Сколько смертей из-за одного обидчивого урода.

Заслужил.

— А потом отец положил его даром на камень и ещё душу свою, и все силы свои, и позвал меня. А со мной — и её. Не знаю, был ли тот камень осколком небесным или ещё каким, но он принял мою силу. И отдал ей. Или мне? Я иногда путаюсь.

— Это ничего.

— Камень стал сердцем… тем вот. И отец положил его в нашу грудь взамен пробитого.

Превратив тело дочери во вместилище тьмы.

— Тебе не страшно? — интересуется она или они.

— Не знаю. Страшно, наверное.

— Ты очень сильный, если не боишься признаться.

— Что было дальше?

— Дальше… жить тяжело. Здесь. Сердце любит кровь. И жизнь. Чужую. Оно может дать силу, но берёт больше. Без жизни мы засыпали. И отцу приходилось забирать чужие. Но сила, которой мы наделяли его, позволяла многое. Под его рукой поднялось мёртвое воинство, и не нашлось в степи никого, кто сумел бы остановить Чёрного хана. Его ведь так здесь называли?

— Да.

— Он рассказывал мне сказки. Вечерами. Мы садились вдвоём на медвежью шкуру. Он наполнял чашки теплым чаем и ставил блюдо со сладостями. Он сам разбирал мои косы, чтобы снова заплести поутру, но сперва… он рассказывал мне сказки, — эта улыбка была совершенно детской, а потому и страшной. — Но мне нужна была жизнь… и мы шли дальше.

Рука Офелии потянулась к свечам.

— Ещё он менялся. Я этого не хотела. Она тоже. Она бы ушла уже. И мы с ней говорили… я бы отпустила её. Но тогда отец бы умер. Там, в шатре, его жертва и моя жертва, и камень… всё связалось. За себя я не боялась, а за него — очень… и тянула время, тянула.

— Люди плохо переносят силу, подобную этой.

— Теперь мы знаем, — кивнули, кажется, все трое. — Тогда… мы многого не видели. Не понимали. Мы жили в шелковом шатре. О нас заботились. Нас любили… мы думали, что нас любили. А на деле нас боялись. очень… он убил их. Девушек, которые мыли нам руки и вычёсывали волосы, которые рассказывали истории и помогали одеваться. Он взял и убил их.

Офелия качнулась и в этот момент Ведагор ясно понял, что ещё немного и хрупкий сосуд её тела треснет.

— Осторожней. Ты убьёшь её. Ты ведь не хочешь?

— Нет. Не знаю. Сложно. Среди людей — сложно…

— Что произошло?

— Плохое, — лицо Офелии исказилось, будто она того и гляди разрыдается. — Плохое, плохое… он сказал, что нужно больше силы. Ещё больше. И снова больше! Он перестал читать сказки. И требовал, требовал… запер меня. Потом кричал.

Вот это зря.

Крайне неразумно кричать на существо, которое куда древнее и сильнее тебя.

— Ты его убила?