Екатерина Насута – Эльфийский апокалипсис (страница 88)
– Нет, ты не похож. Совсем на него не похож…
– На кого?
– На него, по-моему, – ответил Береслав, отступая. – Вас поэтому вместе похоронили? Точнее, должны были. Но тела не осталось, лишь место. Раньше вместе часто хоронили мужа и жену. Или… но ты не могла быть невольницей. Поэтому ты здесь. Точнее, твое сердце. Часть. Рядом… и не под защитой. Просто оставили. Значит, он так захотел. Смотри, Вед, возле колонны не было рун. Ни ограничивающих, ни защитных, ни отворотных… вообще никаких. А они были бы. Даже при том, что тьму нельзя ограничить, все одно попытались бы. А так просто колонна. Тут же – вот, видишь? – постамент слишком большой для одного. И платье лежит… Столько лет, а оно не истлело, не почернело…
– Он говорил, что любит, а убил. – Ал-Алтун прижала руки к груди, и Ведагор услышал, как громко стучит ее сердце. – Разве так можно? Он обещал, что мы будем вместе.
– И сдержал слово, насколько понимаю…
Береслав отступил, позволив ей подойти.
И Ведагору тоже.
Тьма наполняла пещеру. Вот она коснулась подножия камня, вот поднялась черными ручейками, забралась, обняла мертвеца и легла поверх него темным покрывалом.
И Ал-Алтун сделала вдох.
– Ты… пойдешь со мной? – спросила она, глядя на Береслава.
– Пойду. Если так надо, чтобы ты оставила мир. Извини, ты красивая, но этот мир… он не для тебя.
– Я знаю. Ты умрешь.
– Кто-то ведь должен… Нет, Тась, почему бы и не я?
Он все-таки вырос.
Все дети однажды вырастают, но как-то не сейчас бы. Не вовремя.
– Если она останется, я все равно умру. И ты тоже, Ведагор. И Ванька вон, и Маруся. Не только они. Она ведь не остановится.
– Не остановлюсь. Это сложно. – Тьма смотрит человеческими глазами.
– А так… Оно, конечно, погано, что так выходит, но ничего не поделаешь. Лучше один, чем все. Элементарная арифметика.
– Я сильнее, – тихо сказал Ведагор, – и старше. И я принес тебя сюда. Если забирать, то… – Он протянул руку, раскрыв ладонь, и тьма коснулась ее.
Прикосновение отозвалось болью, напоминая, что близость к тьме опасна всем.
– Или меня… – звонкий голос отразился от стен. – Светлые эльфы сказали, что тебе нужна жертва, чтобы ты ушла. Так вот, я тоже согласен. Я, между прочим, внук Пресветлой владычицы… – Иван Кошкин и держался так, что даже Ведагор почти поверил, что и вправду внук.
Владычицы. Точнее, он знал и верил, но раньше это знание никак не увязывалось с приятелем младшего брата. Какой из него внук владычицы? Так, еще один раздолбай.
– Какой занятный выбор, – произнесла тьма мурлычущим голосом. – И что, отправитесь добровольно?
– Да, – просто ответил Бер.
– Да, – подтвердил Ведагор, порадовавшись, что записал-таки сообщение.
– Да. – Иван спустился, и не один.
Маруся шла, держась за его руку, и тоже сказала:
– Да. Не знаю, какое участие во всем этом принимали мои предки, но без них не обошлось. Это ведь они тебя заперли. Значит, и меня взять логично будет.
– Или меня, – встрепенулась Анастасия. – В конце концов, так справедливо…
– Тогда и меня. – Калегорм поскреб шею. – Заодно, глядишь, чесаться перестану. Я, между прочим, тоже прихожусь родственником владычице, а еще одному из тех, кто воздвиг это место…
И тьма рассмеялась.
Смех ее оглушал. Он звенел, звенел, и, отзываясь на него, звенел горный хрусталь. А потом кто-то тихо сказал:
– Хватит. Между прочим, ты когда-то обещала взять меня. А стоило умереть ненадолго, и пожалуйста…
У Таськи ухало сердце. Сильно так.
А когда эта бестолочь решила помереть героически, сердце оборвалось. Нет, умом-то Таська распрекрасно все понимала – и про долг, и про правильность. Но это умом. А сердце оборвалось. И захотелось сделать что-то… если не героическое, то хотя бы какое-нибудь.
В космы, что ли, вцепиться? И так, чтоб всю тьму повыдирать до последнего волоска.
Тут живешь себе, живешь, не чаешь личную жизнь наладить. И только она налаживаться начинает, как нате вам. Древняя тьма в дела сердечные лезет и портит все. Не свинство ли?
Нет уж, Таська своего не упустит… не отпустит. И помирать за благо мира, так вместе.
Правда, за место помирающего во благо образовалась некоторая конкуренция. Даже тьма, принявшая облик тощей девицы, – будто нарочно, чтобы Таську подразнить фигурою, – растерялась от обилия желающих на тот свет сходить.
Ну а потом и голос раздался. И древний покойник восстал.
Встал? Как правильно-то? Таська не знала. Главное, что вот он лежал себе тихонечко прегероическим образом, навевая мысли о вечном и былых подвигах, и вот уже сидит. Улыбается.
И вправду на Бера похож. Точнее, тот на него.
Покойничек подмигнул и сказал с недовольством:
– Нехорошо, Аюшка… – И так ласково, что тьма смутилась.
И окончательно стала похожей не на древнее зло, но на девицу, которую застали, смайлик другому отправляющей, сердечком который. Или вовсе за флиртом в сети.
– Ты… ты…
– Она просто не знала, что ты не совсем умер, – вступилась за девицу Таська, здраво прикинув, что если у нее свой мужик воскрес, то на других, глядишь, посягать и не станет. – Столько лет прошло ведь…
– Ты… живой?
– Не совсем. Здесь мы все не живые и не мертвые. – Он встал и оказался не таким и высоким, ну точно с Бера. – Застрявшие… Так уж вышло.
– Как? – не удержалась Таська и язык прикусила.
Нет, ну когда она перестанет задавать глупые вопросы? Ей бы помолчать, постоять в сторонке, а то и вовсе бочком, бочком и к выходу, заодно и Бера с собой прихватить, пока в дурную голову его мысль об очередном подвиге не забрела. А она вот любопытствует.
– Когда… я убила своего отца, я ощутила горе. Такое горе, что сердце мое треснуло.
– И тогда тьма, собранная в этом теле, начала выплескиваться вовне…
– Я не хотела…
– Тьмы становилось больше. И дети света были неспособны справиться с нею. Тогда и я собрал силы, какие были. Я надеялся отыскать чудовище, чтобы поразить его. А нашел ее. Она сидела и плакала над телом отца. И из слез ее прорастала тьма.
Стало даже жаль. Одно дело, когда чудовище на чудовище похоже, тогда убивай – и свободен. И другое, когда оно – девица. Симпатичная, если так-то.
И нет, Таська не ревнует. Ну почти… Просто подмечает, кто и как на эту девицу пялится. А между прочим, почти женатые люди. Будут потом говорить, что исключительно в разрезе культурно-исторического аспекта глядели. Для восполнения образовательных дыр. И во имя науки.
– Он меня убил. – Тонкая рука тянется и касается растопыренных пальцев.
– А ты меня… – И пальцы обхватывают ладонь.
– Так получилось…
Они смотрят друг на друга. И друг в друга.
Это донельзя странно, и почему-то в глазах щиплет. И в носу тоже. Но носом шмыгать в такие моменты – совсем уж неправильно. И Таська мужественно сдерживает сопли в себе.
– Я не мог иначе…
– И я не могла.
Его ладонь загорается светом, который идет будто изнутри, и свет расползается по руке, дальше и выше. Окрашивает в медвяно-янтарный колер кольчугу, а бледное лицо мертвеца становится живым. И точно так же, иною жизнью, прорастает тьма.