Екатерина Насута – Эльфийский апокалипсис (страница 57)

В дрожащем свете лицо Офелии стало будто площе.

– Тьме приносят жертвы.

– Да… много, очень много… но дело не в количестве. У него была одна, но особая. Совершенно особая… такая, которую он любил всей душой.

– А она любила его?

– Как дочь может любить своего отца. И эта любовь стала цепью, на которую посадили тьму.

Страшные сказки только так и надо рассказывать, при свете свечей, при тьме, что выползает из укрытия, растекаясь пыльною дымкой. И она заставляет поскрипывать половицы; просочившись снаружи, заглядывает в окна, рисуя тысячу и одно лицо.

– Сказка? – Ведагор подал очередную свечу.

– Сказка… Раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое ощущение… Я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто и никогда. А спать боялась.

– Но не ушли?

– Не смогла. Это… это как бросить дорогого человека только потому, что он болен… ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.

– Как?

– А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки. Та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. – Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с нее. – Там еще свечи. Достанете?

Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.

– Мы не торопимся? – уточнил он.

– Мы? Нисколько.

– А там… не знаю, тьма пробудиться не собирается?

– Она уже пробудилась. Давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла. Знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.

– Верю.

– Серьезно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я – временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась резко, будто движением закрепляя слова.

– Конечно. Все отцы любят дочерей.

– Тебе откуда знать… хотя неважно. Главное, что он не позволил уехать. Да я, наверное, и не смогла бы. Как бы ее оставила? Но ведь не в этом дело. Все равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном. Я даже не хотела никого убивать. Точнее, хотела… сложно все. Я пряталась и плакала. А она сказала, что слезы – это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

– Тьма?

– У нее было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Ее отец происходил из знатного рода, как и ее мать. Она принесла с собой три шубы и шелковый шатер, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, легких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и еще пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привел многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в нее, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.

– Он пролил много крови. И запылали шелковые шатры, а люди бежали. И те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает ее мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли и спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдет ее однажды. Придет за ней.

– Он пришел.

Эта пауза требовала, чтобы ее заполнили.

– Да. Пришел. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мертвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант…

Некромант в страшную сказку вписывается получше иных.

– Мертвецы поведали ему все и назвали имя виновного в разорении, и он – тогда его еще не прозывали Черным ханом – пошел войной на род Аха. – Офелия зажгла еще пару свечей взамен догорающих. – С десятком воинов, уходивших с ним, он добрался до ближайшего стойбища. И сразились они с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а еще он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из нее, и повелел мертвецам. И те снова восстали, приветствуя повелителя. Так он и шел. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться. – И в чем-то Ведагор его понимал. С некромантами мало кто хочет связываться. – И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца, а в дар великому небу предложил то, что было дороже всего, – дочь своего врага. – В старых сказках, звучавших слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей. – Он привез ее в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре ее есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем, а женщин, что оберегали ее, разогнал плетью. – Офелия подняла на Ведагора черные-черные глаза. – Умирать больно. И очень страшно.

– Мне жаль…

– Меня? – Тьма, а та, что говорила, уже не была Офелией, удивилась. – Не надо. Когда клинок пронзил сердце и кровь пролилась на камень, появился отец. Он пылал гневом, и тот был черен и так велик, что все вокруг сделалось тоже черным. И, увидав, что случилось, он вырвал сердце из груди злодея.

Сколько смертей из-за одного обидчивого урода.

Заслужил.

– А потом отец положил его в дар на камень. И еще душу свою, и все силы свои, и позвал меня. А со мной – и ее. Не знаю, был ли тот камень осколком небесным или еще каким, но он принял силу и отдал ей. Или мне? Я иногда путаюсь.

– Это ничего.

– Камень стал сердцем… тем вот. И отец положил его в нашу грудь взамен пробитого. – Превратив тело дочери во вместилище тьмы. – Тебе не страшно? – интересуется она.

Или они?

– Не знаю. Страшно, наверное.

– Ты очень сильный, если не боишься признаться.

– Что было дальше?

– Дальше… жить тяжело. Здесь. Сердце любит кровь. И жизнь. Чужую. Оно может дать силу, но берет больше. Без жизни мы засыпали. И отцу приходилось забирать чужие. Но сила, которой мы наделяли его, позволяла многое. Под его рукой поднялось мертвое воинство, и не нашлось в степи никого, кто сумел бы остановить Черного хана. Его ведь так здесь называли?

– Да.

– Вечерами он рассказывал мне сказки. Мы садились вдвоем на медвежью шкуру, он наполнял чашки теплым чаем и ставил блюдо со сладостями. Сам разбирал мои косы, чтобы снова заплести поутру, но сперва рассказывал мне сказки. – Улыбка была совершенно детской, а потому страшной. – Но мне нужна была жизнь. И мы шли дальше. – Рука Офелии потянулась к свечам. – А еще он менялся. Я этого не хотела, она тоже. Она бы ушла уже. Мы с ней говорили… я бы отпустила ее. Но тогда отец умер бы. Там, в шатре, его жертва, моя жертва и камень… все связалось. За себя я не боялась, а за него – очень. И тянула время. Тянула…

– Люди плохо переносят силу, подобную этой.

– Теперь мы знаем, – кивнули, кажется, все трое, – а тогда… Мы многого не видели, не понимали. Мы жили в шелковом шатре, о нас заботились, нас любили… Мы думали, что нас любили. А на деле боялись. Очень. Он убил их, девушек, которые мыли нам руки и вычесывали волосы, которые рассказывали истории и помогали одеваться. Он взял и убил их.

Офелия качнулась, и в этот момент Ведагор ясно понял, что еще немного – и хрупкий сосуд ее тела треснет.

– Осторожней. Ты убьешь ее. Ты же не хочешь?..

– Нет. Не знаю. Сложно. Среди людей – сложно…

– Что произошло?

– Плохое. – Лицо Офелии исказилось, будто она того и гляди разрыдается. – Плохое, плохое… Он сказал, что нужно больше силы. Еще больше. Снова больше! Он перестал читать сказки. И требовал, требовал… запер меня. Потом кричал.

Это он зря. Крайне неразумно кричать на существо, которое древнее и сильнее тебя.

– Ты его убила?

Кивок. И жалобное, совершенно детское:

– Я не хотела… Был бой… его войско и другие. Сильны… Свет. Много света. Так много света! У меня голова заболела. А он требовал силы. Убивал… людей каких-то. Кровь, кровь… столько крови! – Она зажмурилась и закрыла глаза ладонями.

– Тише, – Ведагор опустился на пол и, дотянувшись до девушки, обнял ее, – тише. Все это было давно.

– Давно… и недавно. Время другое. – Она уткнулась ему в плечо, и Ведагор чувствовал, как под рукой вздрагивает тело. – Он меня тряс, а я… не могла больше. Тогда он решил, что, если принесет в жертву меня, получит мою силу. Всю, какая есть.

Ведагор осторожно погладил это дитя по спине.

– Ты позволила?

– Мы думали, он нас любит… Все равно любит, несмотря ни на что. А там снова камень. И он взял клинок. А потом стало больно-больно, и она не смогла удержаться. Я не смогла удержаться, – прошептала тьма. – Он пытался забрать… подчинить… – Но не в силах человеческих подчинить предвечную тьму. – Он тоже умер. Там. Но наше сердце раскололось от горя.