Екатерина Мордвинцева – Волчья ягода (страница 49)

— Ты слишком в меня веришь.

— А ты слишком мало в себя.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отнял.

— Ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

Он посмотрел на наши руки, потом на меня. Его лицо смягчилось, и я увидела в нём того мальчишку — испуганного, растерянного, которого силой заставили стать зверем.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Мы сидели так долго. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом.

Потом разговор пошёл легче. Я рассказывала о своём детстве — как училась рисовать, как мечтала стать художницей, как мама водила меня в Третьяковку, как папа дарил мне альбомы с репродукциями.

— Я тоже хотел быть художником, — неожиданно сказал Вадим.

— Правда?

— Правда. В детстве я много рисовал. Но после обращения руки стали... неудобными. Трансформация меняет костяк, пальцы становятся длиннее, ногти жёстче. Тонкая работа — не для оборотней.

— Ты мог бы рисовать крупные формы, — сказала я. — Экспрессивные. Как Поллок.

— Поллок слишком хаотичен. Мне нравится реализм. Импрессионизм.

— Ты разбираешься в искусстве.

— Я преподаю психологию восприятия. Искусство — часть восприятия.

— Ты мог бы читать лекции не только по аномальной психологии, но и по истории искусства, — сказала я.

— Мог бы. Но предпочитаю оставаться в тени.

— Ты всегда в тени? — спросила я.

— Стараюсь.

— А сейчас? Сейчас ты в тени?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас? — Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе с красивой девушкой, пью кофе и разговариваю об искусстве. Это не тень.

— А что это?

— Свет.

Я улыбнулась.

Мы проговорили до закрытия. О страхах, о мечтах, о том, что хочется сделать в жизни. Он рассказал, что всегда мечтал путешествовать — объехать весь мир, увидеть северное сияние, австралийские пустыни, японские сады камней.

— Почему не путешествуешь? — спросила я.

— Обязанности. Хранитель не может надолго покидать свою территорию.

— А если бы мог?

— Тогда позвал бы тебя с собой.

Я покраснела.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Вадим расплатился, и мы вышли на улицу. Снег всё шёл, крупный, мягкий. Улицы были пусты, фонари отбрасывали жёлтый свет на белые сугробы.

— Не холодно? — спросил он.

— Уже нет.

Мы медленно пошли к общежитию. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча. Я чувствовала его тепло даже через одежду.

— Ты не такой страшный, каким хочешь казаться, — сказала я.

— А каким я хочу казаться?

— Холодным. Отстранённым. Бесчувственным.

— Это маска.

— Я знаю. Мне нравится, что под маской.

Он остановился.

— Что тебе нравится?

— Ты. Настоящий. Который умеет плакать, бояться, мечтать. Который гладит меня по волосам по утрам и ревнует к другим самцам. Который... — я не договорила.

Он стоял близко. Очень близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом кофе.

— Виктория, — прошептал он.

— Да?

— Я не умею быть другим. Я умею быть только собой. Со всеми недостатками.

— Мне и не нужен другой.

Он наклонился. Медленно, словно боясь спугнуть. Его нос коснулся моего носа — по-волчьи, нежно. Потом его губы — сухие, тёплые — коснулись уголка моих губ.

Только уголка. Но я почувствовала всё — тепло, соль, лёгкое дрожание.

А потом он отстранился.

— Это была ошибка, — сказал он хрипло.

И, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Я осталась стоять посреди улицы. Снег падал на лицо, таял на щеках — или это были слёзы? Я не знала.

— Вадим! — крикнула я.

Он не обернулся.

Я смотрела, как его фигура уменьшается в снежной пелене, как фонари освещают его спину, плечи, руки, сжатые в кулаки. Он уходил, и с каждым шагом расстояние между нами росло.

— Трус! — крикнула я в пустоту.

Никто не ответил.

Я постояла ещё минуту, потом медленно двинулась к общежитию. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле.

Что это было? Поцелуй? Касание? Обещание?

Он сказал: «Это была ошибка». Но почему тогда он так дрожал? Почему его глаза горели золотом в полумраке? Почему он ушёл, а не остался?