Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 44)

— Спасибо, — сказал он наконец.

— За что?

— За то, что не убила.

— Я ещё могу передумать, — сказала я. — Ты ещё не выздоровел.

— Не выздоровею, — ответил он. — Проклятие неизлечимо. Без любви — неизлечимо.

— А с любовью?

— С любовью — может быть. Я не знаю. Никто не знает. Никто из Бейвудов не пробовал любить по-настоящему.

— А ты пробовал?

— Пробую, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Он сжал мою руку.

Его пальцы были горячими — не лихорадочно, а именно горячими, живыми.

— Даже когда ты пытаешься меня убить, — добавил он. — Даже тогда.

Я не знала, что ответить.

Поэтому я не ответила ничего.

Сидела рядом, держала его за руку, слушала дождь и волков, и шаги слуг в коридоре, и своё собственное сердце, которое билось так громко, что, казалось, его слышит весь замок.

Он любил меня.

Он действительно любил меня.

Не за красоту — я была не настолько красива. Не за магию — моя магия была слабой и почти бесполезной. Не за богатство — Бейвуды были богаче Файервидов. Не за выгоду — какая выгода в женщине, которая может умереть в любую минуту?

Он любил меня просто так.

Потому что я была — я.

Азалия.

Цветок.

Я не заслуживала этой любви. Никто не заслуживает любви просто так, без причины. Но он дарил её, не требуя ничего взамен.

Даже когда я хотела его убить.

— Ты странный, Николас, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Ты тоже.

— Я не странная. Я нормальная.

— Нормальные не сидят у постели больного мужа, которого пытались отравить час назад, — сказал он. — Нормальные уходят. Или добивают.

— Я не нормальная, — признала я.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому и люблю.

К утру ему стало лучше.

Не намного. Но лихорадка спала. Дыхание стало глубже, ровнее. Кожа — с серой на бледно-розовую, почти живую.

Я сидела в кресле у кровати, укрытая пледом, который принесла Элли, и смотрела, как он спит.

Спал он мирно — без бреда, без метаний, без проклятых снов.

Я положила ладонь на его руку, и он, даже во сне, сжал мои пальцы в ответ.

— Цветок мой, — прошептал он.

В который раз.

Я не знала, что это значит — для него. Может быть, просто ласковое слово. Может быть, воспоминание о матери, которая называла его так в детстве. Может быть, надежда на то, что я расцвету здесь, в этом сером замке, среди волчьих шкур и старых проклятий.

Но для меня это слово стало ключом.

Тем, который открывает дверь, куда я боялась войти.

Комнату, где хранилось то, что я прятала от себя.

Чувства.

Не любовь — пока нет.

Но что-то очень похожее на неё.

—

Он проснулся ближе к полудню.

На завтрак я принесла ему бульон, хлеб и чай — не вино, нет, вино я вылила в раковину, а бутылку разбила о каминную решётку.

— Вино кончилось, — сказала я, когда он спросил.

— Жаль, — сказал он.

— Не жаль.

— Ты права, — кивнул он. — Не жаль.

Он пил бульон маленькими глотками, и я видела, как силы возвращаются к нему — капля за каплей, глоток за глотком.

— Спасибо, — сказал он, ставя кружку на тумбочку. — Ты спасла меня.

— Я чуть не убила тебя, — напомнила я.

— Но не убила. А потом спасла. Это важнее.

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

— Для меня — да, — сказал он. — А ты для меня сейчас важнее, чем для себя.

Я не знала, что на это ответить.

Поэтому я встала, поправила одеяло, подоткнула его со всех сторон, как делала для младших сестёр, когда они болели.

— Отдыхай, — сказала я. — Я приду вечером.

— Придёшь?

— Приду.

Я вышла из его комнаты быстрым шагом, почти бегом, чтобы он не увидел моих глаз.

Они были мокрыми.

Снова.