Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 42)

Голос его был слабым, сломанным, как старая струна.

— Я здесь, — сказала я. — Пей.

Я поднесла кружку к его губам.

Он сделал глоток.

Маленький, слабый, почти детский. Вино стекло по подбородку, оставив тёмное пятно на серой коже.

— Ещё, — сказала я.

Он сделал ещё глоток.

И ещё.

Кружка почти опустела.

Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле, и руки дрожали, и в голове пульсировала одна мысль: «Ты убиваешь его. Ты убиваешь человека, который смотрел на тебя как на солнце. Который перевязывал твою рану шёлковым платком. Который подарил тебе звезды в камне, потому что знал, что ты скучаешь».

— Азалия, — прошептал он снова, но теперь не мне.

Во сне.

Его глаза были закрыты, но лицо вдруг стало мягче, моложе — будто проклятие отступило на несколько мгновений, давая ему передышку.

— Цветок мой, — сказал он.

Я замерла.

— Цветок мой, — повторил он, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти невидной улыбке. — Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Кружка выпала из моих рук.

Глиняный звон разбился о каменный пол, и тёмное вино растеклось лужицей — похожей на кровь, на ковёр, на те звёзды, что он подарил мне, чтобы я не сжигала больше его вещи.

Я смотрела на него.

На его лицо — во сне спокойное, беззащитное, почти красивое.

На его губы, которые только что произнесли «цветок мой».

И чувствовала, как что-то внутри меня — то самое, что я пыталась заморозить, запереть, убить — оттаивает.

Трещина.

Маленькая.

Тонкая.

Незаметная.

Но она была.

Он назвал меня «цветок мой».

Во сне.

Когда не мог контролировать себя. Когда не мог играть роль. Когда не мог прятать свои чувства за маской каменного безразличия.

Он любил меня.

Не надеялся полюбить. Не пытался полюбить.

Любил.

Уже.

Несмотря на проклятие. Несмотря на мой шиповник. Несмотря на мои колкости, мои попытки флиртовать с капитанами, мою злость, мой страх, моё желание навредить ему.

Любил.

Меня.

Азалию.

Цветок.

Я не знаю, сколько просидела так — на краю его кровати, глядя на разбитую кружку и тёмную лужицу вина, которая медленно впитывалась в щели между камнями.

Мысль о яде умерла.

Она не ушла — она просто перестала быть мыслью. Растворилась. Испарилась. Осталось только чувство — липкое, стыдное, которое я не могла назвать.

Мне было стыдно.

Стыдно, что я хотела его убить. Стыдно, что пришла сюда не помочь, а добить. Стыдно, что почти сделала это — налила вино, поднесла к губам, заставила пить.

Если бы в этом вине был яд, он был бы мёртв.

А я была бы убийцей.

Не проклятия. Не тени. Не Морганы, которая триста лет ждала своего освобождения.

Я.

Азалия де Файервид, графиня Бейвуд, женщина, которая поклялась не быть жертвой.

Стала бы палачом.

Я обхватила лицо руками и заплакала.

Тихо, чтобы не разбудить его. Чтобы не услышали слуги за дверью. Чтобы никто не знал, какая я на самом деле.

Глупая, злая, испуганная девочка, которая решила, что убийство — это единственный способ выжить.

—

Я не знаю, когда пришла Элли.

Она стояла у двери с подносом в руках — горячий бульон, свежий хлеб, пузырёк с лекарством.

— Ваша милость, — позвала она тихо. — Вам нужно поесть. И графу тоже.

Я подняла голову.

Моё лицо было мокрым от слёз. Я не вытирала их.

— Оставь поднос, Элли, — сказала я. — Я сама позабочусь о нём.

Она колебалась.

— Ваша милость, вы не обязана…

— Я его жена, — перебила я. — Обязана.

Она поставила поднос на тумбочку — туда, где ещё минуту назад стояла кружка с вином, а теперь лежали осколки. Быстро собрала их — ловкими, привычными движениями — и вышла, оставив меня одну с больным мужем и своей совестью.

Я взяла кружку с бульоном.