Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 41)

Глава 8

Николас вернулся с охоты больным.

Я узнала об этом не сразу. Первым признаком была тишина — не та, звенящая, которую я научилась различать за дни его отсутствия, а другая, тяжёлая, давящая, как перед грозой. Слуги перешёптывались в коридорах, бледные, испуганные. Элли, подавая завтрак, уронила чашку — фарфор разлетелся на сотню осколков, и она смотрела на них с таким выражением, будто это были не осколки, а её собственные рассыпавшиеся надежды.

— Что случилось? — спросила я.

— Граф, — прошептала она. — Граф вернулся. Он… он болен.

— Болен? Чем?

Элли не ответила. Только посмотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами и выбежала из комнаты, оставив меня одну среди серой, холодной роскоши.

Я сидела за столом, сжимая ручку чашки так сильно, что побелели костяшки. Болен. Что значит «болен»? Простуда? Лихорадка? Или… проклятие?

Проклятие.

Оно всегда было с ним, внутри него, под кожей, в крови. Оно ждало. Оно требовало. Оно прогрессировало — так он сказал в один из наших долгих разговоров. С каждым днём, с каждой ночью, с каждым часом без любви оно съедало его заживо. Медленно. Болезненно. Неумолимо.

Охота была последней попыткой отвлечься. Или проверить себя. Или просто почувствовать себя живым, когда мир вокруг становился всё более серым и призрачным.

Я поставила чашку и направилась в восточное крыло.

В его покои.

Туда, где я никогда не была.

Коридоры замка в это утро казались длиннее, чем обычно. Тени под ногами — гуще. Свет из окон — тусклее. Я шла быстро, почти бежала, и мои шаги гулко разносились по каменным сводам, будто кто-то шёл за мной следом. Я не оборачивалась. Я знала, что это — только эхо. Или моё собственное сердце, которое вдруг решило биться в горле.

Возле двери в покои Николаса стоял камердинер — пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, похожими на карту прожитых лет. Он поклонился, когда я подошла.

— Граф не принимает, ваша милость, — сказал он.

— Я не спрашиваю, принимает ли он, — ответила я. — Я его жена. Я имею право войти.

— Граф велел…

— Граф болен, — перебила я. — У больных нет права указывать здоровым.

Камердинер посмотрел на меня с сомнением. Но посторонился.

Я толкнула дверь и вошла.

Покои Николаса были такими же, как и он сам — тёмными, суровыми, безлишними. Мебель из чёрного дуба, стены, обитые тёмно-синим бархатом, камин, в котором догорали угли, и массивная кровать под балдахином — та самая, в которой он спал, когда проклятие давало ему отдых.

Сейчас он лежал на этой кровати, укрытый до подбородка тяжёлым одеялом, и был похож на мертвеца.

Я замерла на пороге.

Я видела Николаса уставшим. Видела бледным. Видела с тёмными кругами под глазами и седыми прядями на висках. Но таким я его ещё не видела.

Его кожа была серой — не бледной, а именно серой, как пепел, как зимнее небо, как камни этого проклятого замба. Губы потрескались, обметались, покрылись тонкой коркой запёкшейся крови. Глаза закрыты, но веки подрагивают — он не спал, он был в забытьи, на границе между жизнью и смертью, где проклятие чувствовало себя особенно вольготно.

На тумбочке рядом с кроватью стоял кувшин с водой, глиняная кружка, тарелка с нетронутым хлебом и… бутылка вина.

Тёмное, густое, почти чёрное — то самое, которое привозили из южных королевств, и которое Николас любил пить, когда думал, что никто не видит.

Я подошла ближе.

— Николас, — позвала я.

Он не ответил.

— Николас, ты меня слышишь?

Только неровное дыхание — хриплое, тяжёлое, с присвистом. Будто каждое движение воздуха причиняло ему боль.

Я присела на край кровати.

Его лицо — вблизи — было ещё страшнее. Проклятие не просто иссушало его — оно высасывало из него жизнь, оставляя только оболочку. Тонкую, хрупкую, готовую рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.

— Ты умираешь, — прошептала я.

Он не ответил.

Но его пальцы — лежавшие поверх одеяла — дрогнули.

Я сидела так долго — может быть, час, может быть, два. Смотрела на него. Слушала его дыхание. В моей голове роились мысли — тёмные, тяжёлые, как те тучи, что висели над замком весь день.

Он умирает.

Если он умрёт — проклятие умрёт с ним? Или перейдёт на меня? Или останется в замке, в стенах, в камнях, чтобы ждать следующего графа, следующую жену, следующую жертву?

Я не знала.

Но я знала одно: если он умрёт сейчас, я никогда не узнаю правду. Никогда не пойму, была ли любовь — его ко мне, моя к нему — реальной или просто иллюзией, порождённой страхом и проклятием.

И, может быть, — может быть — меня устраивало и то, и другое.

Я встала.

Подошла к тумбочке.

Взяла бутылку вина — тяжёлую, с тёмным стеклом, сквозь которое ничего не было видно. Открутила пробку. Понюхала.

Вино пахло сладко, тяжело, с нотками вишни и ещё чего-то терпкого, почти лекарственного. Идеальный вкус, чтобы спрятать яд.

Яд.

Я не принесла его с собой. Я не держала при себе никаких отрав. Но в этом замке, в этой комнате, в этой бутылке — мог ли быть яд уже? Может быть, кто-то из слуг? Может быть, враги, которые желали графу смерти? Может быть, само проклятие, которое устало ждать и решило ускорить процесс?

Я смотрела на бутылку.

В моей голове созревал план. Или не план — тень плана. Или просто мысль, которую я не решалась додумать до конца.

Если я дам ему это вино — и если в вине есть яд — он умрёт. Проклятие закончится. Я буду свободна. Вдовья свобода — не самая радостная, но всё же свобода. Я смогу вернуться в Файервид. Смогу выйти замуж снова — за кого-нибудь нормального, здорового, без проклятий и теней на стенах.

Я смогу жить.

И не будет больше этих серых дней. Не будет волчьих шкур на стенах. Не будет дождя, который идёт неделями. Не будет его — с его седыми висками, дрожащими руками и печальными глазами, которые смотрят на меня так, будто я — единственное солнце в его бесконечной зиме.

Я налила вино в кружку.

Тёмная, почти чёрная жидкость наполнила глиняный сосуд до краёв. Я держала её в руках и чувствовала, как тепло — моё тепло — переходит в холодную керамику, и как холод — его холод — поднимается по моим пальцам к запястью, к локтю, к самому сердцу.

— Ты умрёшь, — прошептала я. — И всё закончится.

Я подошла к кровати.

Наклонилась над ним.

Он был так близко — я чувствовала его дыхание на своей щеке, горячее, лихорадочное. Чувствовала запах его кожи — под слоем пота и усталости всё ещё тот самый, древесный, глубокий, почти живой.

— Николас, — позвала я. — Проснись. Выпей вина. Тебе станет легче.

Его веки дрогнули.

— Азалия, — прошептал он.