Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 42)

Он замолчал, и я почувствовала, как его рука, лежащая на альбоме, напряглась.

— Не надо, — сказала я. — Если больно.

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу. Хочу, чтобы ты знала.

Он перевернул несколько страниц, и я увидела фотографию девушки, стоящей на фоне гор. В рюкзаке, с палкой, счастливая, загорелая.

— Это она перед походом, — сказал он. — Последняя фотография.

Я смотрела на неё, и слёзы подступали к глазам. Она была такой живой. Такой настоящей. Она не знала, что не вернётся.

— Ей было двадцать три, — сказал он. — Только закончила училище. Мечтала о персональной выставке. Говорила: «Саша, ты обязательно придёшь. Посмотришь, что я умею».

— Ты пришёл? — спросила я.

— Не успел, — он закрыл альбом. — Она погибла до того, как выставка открылась.

Мы молчали. Я смотрела на его руки, которые гладили обложку альбома, и чувствовала, как его боль передаётся мне.

— Расскажи о ней, — попросила я. — О том, какая она была. Не о том, как погибла. А о том, как жила.

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них удивление.

— Расскажи, — повторила я. — Я хочу знать.

Он рассказывал долго.

О том, как они росли в маленьком городе на Волге, как бегали на речку, как ловили рыбу с отцом. О том, как Лена тайком читала его книжки, когда он был в школе, и всегда их теряла. О том, как она влюбилась в мальчика из параллельного класса и ходила за ним месяц, а он даже не замечал. О том, как она плакала, когда получила первую двойку по рисованию, а потом нарисовала портрет учительницы и получила пятёрку.

— Она была упрямая, — сказал он, улыбаясь. — Как ты.

— Я не упрямая, — возразила я.

— Упрямая, — он поцеловал меня в висок. — И это мне в тебе нравится.

— А ещё что?

— Ещё, — он задумался, — ты добрая. И сильная. И красивая. И...

— Хватит, — я рассмеялась. — Я покраснею.

— И это тоже нравится, — он улыбнулся.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами возникает что-то новое. Не страсть, нет. Доверие.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Покажи мне ещё. Твои книги, твои вещи. Всё, что ты любишь.

Он встал и протянул мне руку.

— Пойдём.

Он показывал мне книги. С детства — потрёпанные тома Жюля Верна и Майн Рида, которые читал в школе. Студенческие — анатомию и физиологию, испещрённые пометками. Взрослые — Чехова и Набокова, которых мы читали в больнице.

— Ты не расстаёшься с ними, — заметила я.

— Это как друзья, — он пожал плечами. — Хорошие друзья. Их не бросают.

Он показывал мне фотографии родителей — отец с удочкой, мама с пирогом, они вместе на фоне Волги. Рассказывал, как звонит им каждое воскресенье, как они ждут, когда он приедет, как скучают.

— Почему не перевезу их сюда? — спросила я.

— Не хотят, — он улыбнулся. — Говорят, что в городе душно. Что им Волга нужна. И сад. И соседи, с которыми они дружат тридцать лет.

— Ты скучаешь?

— Скучаю, — признался он. — Но понимаю, что они там счастливее.

Он показывал мне свои дипломы — медицинского, ординатуры, курсов повышения квалификации. Рассказывал, как учился, как дежурил ночами, как боялся первого пациента.

— Я думал, что убью его, — сказал он. — Руки тряслись, голова пустая. А он посмотрел на меня и сказал: «Доктор, вы чего бледный? Идите, выпейте водички».

— И что ты сделал?

— Выпил водички, — он рассмеялся. — И пошёл. Понял, что страх — это нормально. Что важно не то, что ты боишься, а то, что ты делаешь, несмотря на страх.

— Ты до сих пор боишься?

— Иногда, — он посмотрел на меня. — Когда что-то идёт не так. Когда пациент не поправляется. Когда...

— Когда?

— Когда ты не отвечаешь на звонки, — он взял меня за руку. — Когда молчишь. Когда смотришь на воду и не видишь ничего вокруг.

Я сжала его руку.

— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не уйду.

— Знаю, — он улыбнулся. — Теперь знаю.

Потом был Булгаков.

Чёрный кот, старый и ленивый, как и говорил Саша, лежал на подоконнике и смотрел на меня жёлтыми глазами.

— Это Кристина, — представил меня Саша. — Будь добр.

Кот моргнул, отвернулся и продолжил смотреть в окно.

— Он всегда такой? — спросила я.

— Всегда, — Саша погладил кота, и тот заурчал. — Но если он тебя не царапает, значит, ты ему нравишься.

— А если царапает?

— Значит, не нравишься, — он улыбнулся. — Но он тебя не царапает.

— Значит, я ему нравлюсь?

— Значит, нравишься.

Я погладила кота, и он подставил голову под руку.

— Смотри, — сказал Саша. — Он тебя принял.

— А ты? — спросила я.

— Я принял, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Давно.

Мы стояли на кухне, пили чай с яблочным пирогом, и я чувствовала, как тепло разливается по груди. Не от пирога — от него.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Я никогда не думала, что буду так чувствовать. Что можно доверять кому-то настолько.