Екатерина Мишина – Длинные тени советского прошлого (страница 22)

• признает незаконной государственную власть Союза ССР в Эстонии с момента ее установления и провозглашает начало восстановления Эстонской Республики (restitutio ad integrum);

• объявляет переходный период, который закончится формированием конституционных органов государственной власти Эстонской Республики.

Верховным Советом Эстонской ССР разрабатывается временный порядок правления на переходный период, включающий правовые гарантии для всех жителей, независимо от национальности»[98].

8 мая того же года был принят закон о символике Эстонии, который ввел в действие следующие статьи основного закона Эстонской Республики 1938 года[99]:

«Статья 1. Эстония является самостоятельной и независимой республикой, где носителем высшей государственной власти является народ.

Статья 2. Территория Эстонского государства представляет собой неделимое целое.

…Статья 4. В Эстонии имеют силу только законы, введенные в действие ее учреждениями. Общепризнанные правила международного права действуют в Эстонии как неотъемлемые части правового устройства. Никто не может оправдывать свои действия незнанием закона.

Статья 5. Государственным языком Эстонии является эстонский язык.

Статья 6. Государственными цветами Эстонии являются синий, черный и белый».

16 мая 1990 года был принят закон «Об основах временного порядка управления Эстонией», устанавливавший принцип разделения властей и предусматривавший отделение национальных судов от советской судебной системы. Конституция ЭССР утратила силу согласно резолюции от 7 августа 1990 года. В марте 1991 года на референдуме за восстановление независимости Эстонии высказалось 78 % проголосовавших. 20 августа 1991 года была провозглашена независимость Эстонии, которую 24 августа признала Россия, а спустя 10 дней — СССР. В середине сентября Эстония стала полноправным членом ООН.

Существует мнение, согласно которому реституция ad integrim Эстонской Республики завершилась лишь в октябре 1992 года после принятия «Декларации Государственного собрания о восстановлении конституционной государственной власти», провозгласившей, что «объявленный в марте 1990 года переходный период в Эстонии завершился. Конституционная государственная власть в Эстонской Республике восстановлена»[100]. Однако большинство стран признали независимость Эстонии вскоре после ее провозглашения в августе 1991 года.

Эскалация борьбы за независимость и политическое пробуждение привели к резкому росту национализма в прибалтийском регионе. В Литве и Эстонии были приняты законы, провозгласившие соответственно литовский и эстонский языки единственными официальными языками, в Латвии по причине наличия значительного сегмента русскоязычного населения официальными языками были объявлены латышский и русский. В это же время первостепенное значение обрел вопрос о гражданстве. За период советской власти национальный состав населения во всех трех странах претерпел существенные изменения. Причиной этого послужили депортации, политические репрессии и значительный приток трудовых мигрантов из других частей СССР. В 1935 году население Латвии составляли латыши (77 %), русские (8,8 %), евреи (4,9 %) и немцы (3,3 %); к 1989 году число латышей сократилось до 52 %, русские составляли уже 34 %, белорусы — 4,5 % и украинцы — 3,5 %. В Эстонии в 1989 году проживало 61,5 % эстонцев, 30,3 % русских, 3,1 % украинцев и 1,8 % белорусов, в то время как в 1934 году эстонцы составляли 88,2 % населения страны, а русские — 8,2 %[101]. Обе страны жестко отреагировали на это мощное увеличение русскоязычного сегмента населения восстановлением действия довоенных законов о гражданстве. Закон Эстонской Республики 1938 года, основанный на принципе родства по праву крови (ius sanguinis), вновь начал применяться с февраля 1992 года. В Латвии закон о гражданстве был принят в 1919 году; действие его, прекращенное в 1940 г., было восстановлено посредством принятия в октябре 1991 года парламентом Латвийской Республики резолюции «О восстановлении прав граждан Латвийской Республики и основополагающих принципах натурализации». Согласно этим законам, иммигранты из СССР не считались гражданами и должны были подавать документы на гражданство в рамках процедуры натурализации, которая, в частности, предписывала обязательное знание соответственно эстонского и латышского языков. Изначальные версии законов о гражданстве были жесткими в отношении этнических русских, проживающих на территории этих стран. Первые поправки, направленные на либерализацию законодательства о гражданстве, были приняты в Латвии в 1995 году и затем в 1998 году в качестве меры, необходимой для вхождения в состав Европейского Союза. В Эстонии, помимо восстановления действия закона 1938 года, был принят еще более суровый Закон об иностранцах (1993 год), который не предусматривал специальную процедуру предоставления вида на жительство лицам, иммигрировавшим в Эстонию до 1 июля 1990 г. Более того, разрешение на проживание в Эстонии для таких лиц должно было обновляться каждые пять лет[102]. Закон об иностранцах был раскритикован Советом Европы и Верховным Комиссаром по делам национальных меньшинств ОБСЕ, после чего в него были приняты поправки смягчающего характера.

Литва пошла по иному пути решения проблемы гражданства. В ноябре 1989 года Верховный Совет Литвы, на тот момент формально являвшейся одной из республик СССР принял свой собственный закон о гражданстве. Согласно этому закону, гражданами считались жители довоенной Литвы, а также их потомки. Иным лицам, постоянно проживавшим на территории Литвы, была предложена так называемая «нулевая опция», согласно которой все лица нелитовского происхождения, постоянно проживающие на территории ЛитССР, имели право получить литовское гражданство в течение двух лет. Помимо факта постоянного проживания и наличия постоянного места работы либо иного стабильного легитимного источника средств к существованию, никаких иных требований для получения гражданства закон не устанавливал, вопросы этнической принадлежности и вероисповедания никакой роли не играли. Положения закона не распространялись на советских военнослужащих, которые не рассматривались как лица, законно проживавшие на территории ЛитССР[103]. По приблизительным оценкам около 90 % жителей республики выбрали литовское гражданство.

По истечении двухлетнего периода, установленного для реализации «нулевой опции», в 1991 году был принят новый Закон о гражданстве. В контексте нового закона лица, получившие гражданство в соответствии с законом 1989 года, являлись гражданами страны, в то время как остальные постоянно проживающие на территории Литвы лица (в большинстве своем «советские граждане» должны были подавать на гражданство в рамках процедуры натурализации.

Специфика литовского подхода к проблеме гражданства может быть объяснена временным фактором (Литва занялась этим вопросом раньше Эстонии и Латвии — в 1989 году), а также целью создания еще до обретения независимости стабильной платформы для поступательного развития страны. Значительную роль сыграла и специфика структуры населения: в 1989 году в ЛитССР проживало 80 % литовцев, 9 % русских и 7 % поляков. Русскоязычный сегмент населения не был столь велик, как в Латвии и в Эстонии, поэтому подход к решению проблемы гражданства, выбранный Литвой, не создавал ни угрозы, ни дискомфорта для большинства населения. По мнению К. Таубе, процедура, применявшаяся в Литве, являла собой результат прагматизма, в то время как позиция по вопросу гражданства, которую заняли Эстония и Латвия, вызывала ряд вопросов с точки зрения демократии и политической стабилизации на важной и хрупкой стадии восстановления независимой государственности. Установление в этих двух государствах прямой и жесткой связи гражданства и свободного владения государственным языком превратилось в символ возрождения Эстонии и Латвии и одновременно с этим в инструмент политического воздействия, использовавшийся для исключения части населения этих стран из демократических процессов[104].

Преемственность по отношению к довоенным конституциям для всех трех государств означала также и полный разрыв с советским прошлым. Восстановление действия довоенного законодательства, полное или же частичное, во всех трех государствах имело огромное символическое значение. При этом Литва и Эстония предпочли затем принять новые конституции, Латвия же ограничилась восстановлением действия Конституции 1922 года. Одной из возможных причин может являться тот факт, что в 1930-е годы во всех трех странах был введен авторитарный режим. В Эстонии и Литве итогом падения парламентской демократии стали конституционные реформы и принятие новых конституций, ориентированных на потребности авторитарного правления и предоставлявших обширные права исполнительной власти. В Латвии авторитарный режим был введен посредством объявления чрезвычайного положения, роспуска парламента и приостановления действия ряда статей Конституции 1922 года, включая положения о гражданских правах и свободах. В 1936 году должности президента и премьер-министра были слиты воедино, законы же в отсутствие парламента принимались Кабинетом министров, но принятия новой Конституции не последовало. Именно поэтому после восстановления независимости Латвии основанная на Вестминстерской модели Конституция 1922 года вполне соответствовала потребностям возрожденной латышской государственности. При разработке своих конституционных проектов Эстония и Литва также отдали предпочтение Вестминстерской модели, при этом преамбула Конституции Литвы содержит прямое указание на преемственность по отношению к довоенным конституциям.