Екатерина Мишина – Длинные тени советского прошлого (страница 10)

б) все остальные преступления.

За преступления первой категории Кодексом определен предел, ниже коего суд не вправе назначить меру социальной защиты судебно-исправительного характера.

По всем остальным преступлениям Кодекс определяет лишь высший, допустимый для суда, предел».

Государственные преступления в новом кодексе именовались контрреволюционными; таковым признавалось «всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР, Рабоче-Крестьянского Правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т. п.». Контрреволюционным преступлениям была посвящена получившая зловещую известность ст. 58. Составы контрреволюционных преступлений были определены посредством достаточно обтекаемых и широких формулировок, создававших поистине безграничные возможности для произвольного толкования. Впервые появилось понятие экономической контрреволюции (ст. 58.7). Наказания за деяния, посягающие на основы советской системы, были гораздо более жесткие, нежели за любые иные преступления. Смертная казнь была предусмотрена только за совершение преступлений, направленных против государства.

Следующими по степени общественной опасности, согласно новому УК, являлись «преступления против порядка управления», т. е. любые действия, которые, «не будучи направлены непосредственно к свержению Советской власти и Рабоче-Крестьянского Правительства, тем не менее, приводят к нарушению правильной деятельности органов управления или народного хозяйства и сопряжены с сопротивлением органам власти и препятствованием их деятельности, неповиновением законам или с иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти». Несмотря на то, что данные преступления не содержали прямого умысла, направленного на свержение советской власти, некоторые из них карались смертной казнью, если были совершены при отягчающих обстоятельствах. Первыми в списке отягчающих обстоятельств, предусмотренных ст. 47, стояли «совершение преступления в целях восстановления власти буржуазии», и «совершение преступления лицом, в той или иной мере связанным с принадлежностью в прошлом или настоящем к классу лиц, эксплуатирующих чужой труд». Основными смягчающими обстоятельствами, согласно ст. 48, признавались совершение преступления «для защиты от посягательства на советскую власть, революционный правопорядок или личность и права обороняющегося или другого лица», либо совершение преступления «рабочим или трудовым крестьянином».

В начале 1930-х годов стало совершенно очевидно, что революционные идеи о временном характере и неизбежном отмирании государства, права, семьи и иных базовых институтов были совершенно нереалистичны. Неуклонное усиление авторитарного характера советского политического режима шло параллельно с ростом уголовной репрессии. Ее незамедлительным и наиболее вопиющим результатами стало принятие ряда нормативно-правовых актов, сделавших жизнь советских граждан, согласно известной формуле Сталина, лучше и веселее.

Первым из этих актов стало совместное Постановление Центрального Исполнительного Комитета СССР и Совнаркома СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», вошедшее в историю страны как «закон о трех колосках» или «указ 7–8». В преамбуле к этому акту четко виден сохраняющийся оборонительный характер советского уголовного права — предусматриваемые постановлением карательные нововведения есть реакция государства на участившиеся жалобы рабочих и колхозников на хищения грузов на железнодорожном и водном транспорте, а также хищения колхозного и кооперативного имущества «со стороны хулиганствующих и вообще противообщественных элементов. Равным образом участились жалобы на насилия и угрозы кулацких элементов в отношении колхозников, нежелающих выйти из колхозов и честно и самоотверженно работающих за укрепление последних». Обозначив в преамбуле свою оборонительную позицию, государство нанесло жесткий удар. Все виды общественной собственности (не только государственная, но также колхозная и кооперативная) были провозглашены основой советского общественного строя, лица, покушающиеся на общественную собственность были объявлены врагами народа, а борьба с ними была определена в качестве приоритета органов советской власти. Имущество колхозов и кооперативов («урожай на полях, общественные запасы, скот, кооперативные склады и магазины и т. п.»), согласно п. 1 ст. 2 постановления было приравнено к имуществу государственному. За хищение (воровство) всех указанных в постановлении видов имущества, начиная от грузов на железнодорожном транспорте и заканчивая урожаем на колхозных полях, отныне полагалось применять «высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества». Амнистия к лицам, осуждённым по таким делам, не применялась. В постановлении не был установлен минимальный размер хищения, начиная с которого деяние обретало характер преступления. Практика применения данного акта показала, что размер хищения не имел никакого значения, уголовное дело могло быть возбуждено буквально за несколько колосков, сорванных с колхозного поля. Ст. Ill постановления вновь акцентировала оборонительный характер данного акта и была направлена на защиту колхозов и колхозников от «кулацких и иных противообщественных элементов». Данная статья приравнивала к государственным преступления, совершаемые «противообщественными кулацко-капиталистическими элементами», т. е. теми, кто не желал обрекать себя на колхозное рабство. Это нежелание трактовалось как «применение или проповедование применения насилия и угроз к колхозникам с целью заставить последних выйти из колхоза, с целью насильственного разрушения колхоза» и каралось лишением свободы от 5 до 10 лет заключением в концентрационный лагерь.

Логическим продолжением «указа 7–8» стало принятое спустя несколько дней Постановление ЦИК и Совнаркома СССР «О борьбе со спекуляцией». Во исполнение поставленной в преамбуле «указа 7–8» задачи защиты всех видов общественной собственности от преступных посягательств со стороны «противообщественных элементов» данное постановление ввело непропорционально жестокое наказание за все виды деятельности, которые могли быть квалифицированы как спекуляция (даром, что необходимый для поддержания мощи советского государства принцип аналогии никто и не думал отменять). По сути постановление о борьбе со спекуляцией было еще более явно направлено на борьбу советского государства с собственным голодающим населением. Начало 1930-х годов было временем, когда во всю мощь проявились страшные последствия коллективизации, обернувшейся голодом и массовым обнищанием. Попытка продать на рынке немудреную снедь собственного изготовления с высокой степенью вероятности могла привести к возбуждению уголовного дела, обновительному приговору, по которому в качестве «меры социальной защиты», как правило, полагалось от 5 до 10 лет лишения свободы. Еще одной завуалированной целью данного постановления было выжечь огнем и мечом даже воспоминания о закончившемся чуть более пяти лет назад НЭПе. В жизни страны наступил совершенно новый этап, в котором не было места даже микроскопическим следам новой экономической политики, совсем еще недавно спасшей Советскую Россию от хаоса и экономической катастрофы. И этот новый этап ввел новое понятие ответственности за действия, нарушавшие положения действующего советского законодательства — ответственность коллективную. Теперь, наряду с провинившимся гражданином, признавались виновными и несли ответственность его близкие.

Квинтэссенцией нового подхода стал закон от 8 июня 1934 года «Об уголовной ответственности за измену родине». Лица, осужденные на основании положений этого закона, приговаривались к расстрелу и конфискации имущества. Наличие смягчающих обстоятельств давало шанс рассчитывать на 10 лет лишения свободы с все той же конфискацией имущества. Данный закон не только представлял собой очередной виток ужесточения уголовной репрессии — он всячески поощрял доносительство и стукачество. Отныне военнослужащий, знающий о совершении иным лицом измены Родины или о приготовлении к такому преступлению и не проинформировавший об этом соответствующие органы, подлежал уголовной ответственности, и совершение такого преступления каралось 10 годами лишения свободы. Ответственность распространялась теперь и на членов семьи правонарушителя и в случае, если члены семьи военнослужащего каким-либо образом способствовали совершению измены Родине или просто знали об этом, это каралось тюремным заключением сроком от 5 до 10 лет. Аналогичный срок с конфискацией имущества полагался также и членам семьи военнослужащего, заочно признанного виновным и избежавшего наказания. Положения данного закона вскоре были включены в тексты республиканских уголовных кодексов. А после принятия 30 марта 1935 года Закона СССР «О членах семьи изменников Родины» новая зловещая аббревиатура ЧСИР прочно вошла в советский лексикон. Спустя несколько лет понятию «член семьи изменника Родины» было дано четкое определение в Постановлении Государственного комитета обороны (1942 год): «Членами семьи изменника родины считаются отец, мать, муж, жена, сыновья, дочери, братья и сестры, если они жили совместно с изменником родине или находились на его иждивении к моменту совершения преступления или к моменту мобилизации в армию в связи с началом войны». Законодательное закрепление расширения пределов ответственности за уголовно наказуемое деяние и трансформации принципа личной ответственности за содеянное в ответственность коллективную происходило параллельно со снижением минимального возраста наступления уголовной ответственности и повышением максимального срока тюремного заключения. В 1935 году возраст уголовной ответственности был снижен с 14до 12 лет, а максимальный срок лишения свободы за наиболее тяжкие государственные преступления (такие, как саботаж и шпионаж) был увеличен до 25 лет (Постановление ЦИК СССР от 2 октября 1937 года). Все эти законодательные нововведения, помимо вышеперечисленного, свидетельствуют также и о полнейшем крахе изначальной марксистской идеи о временном характере права вообще и уголовного права в частности, нужных лишь на период диктатуры пролетариата в качестве оружия классовой борьбы. Советское государство прочувствовало вкус и нужность уголовного права и более не собиралось от него отказываться. Напротив, роль уголовного права как неотъемлемого атрибута советской репрессивной машины постоянно возрастала.