Екатерина Михеева – Первые строки (страница 38)
— Так в чем же дело?
— А дело в том, — продолжал Снегирев. — Что Галина эта ждет не дождется какого-то Сергея из армии. Понял? Она сама мне сказала, помнишь массовку?
— Дай-ка прикурить, — сказал Михаил вдруг прерывающимся голосом. Тревожно и противно-мелко забилось сердце.
…Галина не любит Костю… А Костя любит ее и между тем ровно и хорошо, как всегда, работает…
Михаил прикурил и отошел от Кости за печь, хотя там было невыносимо жарко, навалился грудью на железную решетку.
Почему же он, Корзинкин, захотел сварить скоростную плавку на старой печи, никого не предупредив? Не потому ли, чтобы выделиться среди остальных, понравиться Галине?
В один миг промелькнули картины жизни, и все они напоминали об одном: только из желания выделиться чем-то необычайным он еще в училище добивался, чтобы его перевели из группы машинистов кранов в группу подручных сталеваров, только поэтому он начал учиться играть на баяне и только затем решил обогнать Костю и допустил аварию.
…Соленый пот сбегал по телу тонкими струйками, казалось, прямо на сердце — так оно болезненно сжималось.
Корзинкин зажал голову руками.
«Авария… вот она где, авария, в душе… Эх, ты, — подумал он про себя, погрозив себе кулаком. — Носы сравнивал, а о главном не подумал… Не мог спросить у Кости и не хотел, именно не хотел догадаться, что Галина просто хорошо, по-товарищески относится к нему. На Костю обижался. Да, правильно бы сделала Галина, полюбив Костю, если б не было Сергея. «Гусиной травки захотел, — иронизировал он. — Другую Новинку строить… Выкинь из своей души всякую нечисть, а потом строй». «Женю-ю-сь… Как карась в тихой заводи…» — с иронией вспоминал он, сказанные им же слова.
Как все-таки больно сознавать, что за двадцать три года так много накопилось в душе зависти и самолюбия…
А, может быть, теперь все-таки уехать не затем, чтобы забыть Галину, а чтобы скрыться от людских глаз, в которые так стыдно глядеть…
А разве в Новинке он не будет еще сильнее ненавидеть себя за бегство, за то, что смалодушничал?
Сзади кто-то подошел, но Михаил не оглядывался, боясь встретиться с глазами Кости, хотя от изложниц, похожих на коротенькие столбики и наполненных застывающей сталью, острым жаром палило лицо.
— Ты что, глядишь, как сталь разливают? — спросил Костя.
— Эх, обидел я тебя, — надломленно произнес Михаил.
— Ну, другим-то тоже заработать хотелось…
— При чем здесь другие?
— Как это «при чем»? Из-за того, что твоя печь на ремонт раньше графика встала, цех плана не выполнил и премии никому не будет, так?
— Ну, это-то полбеды — отработаем…
— А как же с Новинкой?
— Отстань ты с Новинкой!
— Значит, наврал Петька, — сказал Снегирев серьезно, но с какой-то хорошей хитринкой, и было видно, что он все понимает, но просто облегчает их отношения, не заговаривая о главном.
И оттого, что рядом находился такой человек, Михаилу стало как-то легче, хотя он и понимал, что действительно виноват перед ним.
ЕРЕМЕЕВА,
домохозяйка
ВСТРЕЧА
Алеша проснулся от отчаянного стука в окно. Вскочив с постели, он увидел за окном своего закадычного друга Павку, который нетерпеливо дергал раму. Открыв окно, Алеша спросил:
— Ты что, Павка?
Но Павка, недолго раздумывая, вскочил на подоконник и, заговорщицки прищурив глаза, зашептал:
— Мать дома?
— Нет!
— Вот и хорошо… Ох, Алеша, — продолжал шептать Павел, как бы боясь, что кто-нибудь услышит, — ты ничего не знаешь. Я сейчас скажу тебе такую новость, что ты просто обалдеешь. Вчера наша Оксана получила от Сергея письмо, в котором он пишет, что переведен в новую часть, где командиром твой отец и часть эта находится в нашей области — в Богданово, он что-то писал еще, но я не расслышал, вчера еще хотел к тебе бежать, да поздно было, а когда Оксана ушла сегодня в поля, я схватил конверт и к тебе. У тебя есть последнее письмо отца? Давай его сюда.
Алеша сорвался с места, подбежал к тумбочке, вытащил красиво выпиленную шкатулку и вынул сверху лежащий конверт, протянул его Павке.
— Вот видишь и на письме у Оксаны тот же номер. Значит, все верно. Ох, Алешка, ну что ты молчишь — действовать надо, ехать нужно к отцу.
— Что ты, Павка, а мать?
— Что мать, думаешь, мать не обрадуется, когда узнает, что к отцу ты поехал. — Павка стал рисовать перед Алешей заманчивые перспективы их поездки. — До района мы доедем на попутной. Нет, — Павка тут же отверг свой план, — пойдем пешком, причем лесом, чтобы нас не могли заметить и вернуть, а в районе, на вокзале возьмем билет и поминай как звали, а что касается денег, — тараторил Павка, — так у меня есть 30 рублей, на лыжи собирал.
— И у меня есть, — сказал Алеша, увлеченный блестящим Павкиным планом. Лицо его худенькое и бледное, покрылось румянцем, серые задумчивые не по годам глаза блестели. Вся его фигура выражала полную готовность действовать и как можно скорей.
— Ну вот и отлично, — просиял Павка, — я быстро соберусь и к тебе, а ты будь готов, — только тайна, полнейшая тайна, — и, вскочив на подоконник, он скрылся за окном.
Алексей заметался по комнате, схватил белую рубашку, которую он надевал только на пионерский сбор, и черные в полоску штаны. Он стал одеваться. Когда недолгие сборы были окончены, он вспомнил, что вчера мать говорила о дне рождения отца и хотела послать ему телеграмму с поздравлением. «Будет еще лучше — сам приеду. Но ведь подарок неужели нужен обязательно», — подумал Алеша и, что-то решив, выдвинул из-под кровати ящик, в который он складывал разные рамки, полочки, фигурки, которые он вот уже два года выпиливал, приготавливал к приезду отца.
Последняя работа его была танк, в открытом люке которого стоял танкист. Вот это подарок будет настоящий, мужской, не чета тому, какой подарила ему двоюродная сестра Люся в день рождения — платочек с вышитыми васильками. Правда, это тоже красиво, но все же не мужской подарок, и самое главное, как говорила мать, что подарок сделан своими руками. Алеша бережно завернул свой танк в бумагу и, взяв деньги, которые он копил на лыжи, задумался: все же нехорошо, что он уезжает, не сказав матери, волноваться будет. И так почему-то в последнее время она стала какая-то задумчивая. Однажды Алексей застал ее с заплаканными глазами и на вопрос: «Ты чего плакала?» — она сердито ответила: «Тоже выдумаешь — плакала. Чего мне теперь плакать? Пыль в глаза попала…».
Вбежавший Павка застал Алешу задумчиво стоявшим у стола.
— Ты что задумался, или решил не ехать? — обеспокоенно спросил он, боясь, что так здорово задуманный план сейчас рухнет.
Не прошло и несколько минут, как наши друзья, выскользнув из хаты, по закоулкам направились к лесу.
Было уже за полдень, когда ребята добрались до района. Там они думали сесть на поезд, который идет в областной центр.
— Ты, Алеша, сядь вот здесь, — весело командовал Павка, — а я мигом все узнаю.
Но через несколько минут он вернулся не таким уже веселым.
— Знаешь, Алеша, нам немножко не повезло. Местный поезд пойдет только вечером, а на прямой билет не выдают, — но увидев сразу потускневшие глаза своего друга, он затараторил: — Да ты не унывай, мы проводника упросим, нас посадят. Только ты не кисни. Пошли, сейчас подойдет поезд, я уже узнал.
Действительно, не успели они прошмыгнуть на перрон, как по радио объявили о прибытии поезда, а вскоре подошел и состав. Павка и Алеша начали уговаривать проводников посадить их, но все мольбы оказались напрасными, и когда остался последний вагон, они уже потеряли надежду, что их посадят.
Проводница, высокая, полная женщина, с черными сросшимися бровями, так пронзительно на них посмотрела, что у Алеши сразу засосало под ложечкой.
— Что еще тут болтаетесь под ногами, куда это я вас буду сажать? — говорила она густым басом.
Но Павка с таким жаром стал ей все рассказывать, а Алеша так умоляюще на нее глядел, что сердце ее не выдержало и мягкая улыбка осветила лицо.
— Вот что, ребята: посадить я вас посажу, но с уговором, чтоб были тише воды, ниже травы, а иначе высажу на первой остановке, — и, не став выслушивать благодарности мальчиков, впустила их в тамбур.
Через несколько минут паровоз дал гудок, и поезд медленно стал набирать скорость.
Проводница провела их в купе и, закрыв за собой дверь, сказала:
— Вот, друзья, теперь можно и окончательно познакомиться. Тебя, я знаю, зовут Алеша, ты едешь к отцу, а ты? — и, как показалось Павке, пронзила его таким взглядом, что он на какое-то мгновенье потерял дар речи.
Но тут вдруг осмелев, Алеша ответил за Павку:
— Это, тетенька, мы вдвоем едем к моему отцу, мне одному и не суметь добраться, а Павка, он смелый, он все может.
— Все, говоришь, может, а за себя ответить не сумел, тоже смелый.
Павка хотел что-то сказать в свое оправдание, но проводница опять перебила его.
— Зовут, ребята, меня Анна Никитична, сейчас чай будем пить, а за чаем поближе познакомимся, — и вышла в коридор.
Павка моментально повернулся к Алеше:
— Ну что, говорил посадят, посадили. Это кажется, что она сердится, а так, наверно, добрая. Все равно как бабка Анфиса, которая на пасеке закричит всегда, заругается, а уж без меда никогда не отпустит.
Вошедшая Анна Никитична прервала Павкины рассуждения.
— Давайте, мальчики, рассаживаться и будем пить чай. Ты, Алеша, вот здесь садись у окна, а ты, Павел, с другой стороны. Вот чай и бутерброды.