Екатерина Михайлова – Правосудие в современной России. Том 2 (страница 45)

Вместе с тем все подобные подходы не лишены одного серьезного изъяна. Они не предполагают должного раскрытия и разъяснения тех концептуальных признаков и особенностей, которые позволяют не признавать дознание «младшим братом» предварительного следствия, т. е. упрощенной, ускоренной облегченной либо какой-то еще «ущербной» вариацией следственной деятельности, а считать его полноценной, имеющей собственный смысл и играющей собственную роль процессуальной формой, распадающейся на два дифференцированных механизма: ординарное дознание и сокращенное дознание. Иными словами, ни в положениях закона, ни в доктринальных источниках нельзя обнаружить никаких четких и внятных посылов, обуславливающих не столько производный от предварительного следствия, сколько самостоятельный характер дознания как автономного режима (а если быть точнее, совокупности двух в чем-то схожих, но все же разнящихся режимов) предварительного расследования.

Конечно, определенные различия между дознанием и предварительным следствием все же существуют. Они хорошо известны, подробно рассмотрены в литературе, в первую очередь в учебниках и ученых пособиях уголовно-процессуальной направленности. На такие различия неоднократно обращалось внимание и в наших собственных учебно-методических публикациях — говорилось о нахождении дознания и предварительного следствия в ве́дении разных субъектов; указывалось на неодинаковую длительность сроков указанных форм досудебного производства; упоминалось об отсутствии единых нормативных подходов к процессуальному положению (статусу) подвергающихся уголовному преследованию лиц; заявлялось об одноэтапности дознавательского и двухэтапности следственного алгоритмов формирования обвинительного тезиса как основного результата соответствующей деятельности; констатировались различия в степени поднадзорности следователей и дознавателей прокурору, а также их процессуально-ведомственной подчиненности и подконтрольности своему начальству; обращалось внимание и на отсутствие идентичности процедур завершения досудебного производства в целом и предварительного расследования в частности[278].

Однако упоминать об этих различиях представляется правильным и даже полезным лишь в расчете на доведение до студентов, курсантов, слушателей, других лиц, постигающих азы уголовно-процессуального права, дознавательской или следственной деятельности. С помощью подобных аргументов авторы вузовских учебников и работающие в аудитории преподаватели могут достаточно легко и просто объяснять существование нескольких режимов предварительного расследования, т. е. вносить некоторую ясность в вопрос о дифференциации досудебного производства, хотя и на весьма примитивном уровне. По крайней мере, автор настоящей статьи, проработав более 20 лет в системе высшего юридического образования, часто убеждался в эффективности и целесообразности данного дидактического «маневра».

Вместе с тем для более подготовленных и хорошо разбирающихся в уголовно-процессуальной материи читателей такие аргументы, скорее всего, покажутся достаточно наивными и несостоятельными. Вряд ли кто-либо из опытных ученых-процессуалистов или практических работников всерьез поверит, что дознание и предварительное следствие стали признаваться самостоятельными формами досудебного производства именно благодаря вышеуказанным различиям. Ведь все подобные особенности дознания, равно как и предварительного следствия предопределены не столько подлинной сущностью и правовой природой дознавательской и следственной деятельности, сколько решением насущных, порой сиюминутных задач государственной политики в сфере уголовного судопроизводства, обусловленных не более чем потребностью в оптимизации правоприменительной практики, стремлением к иным позитивным результатам, а иногда — и просто вкусовыми предпочтениями авторов соответствующих законотворческих инициатив. Именно поэтому такие особенности вовсе не предполагают нормативной стабильности, а напротив, предрасположены к частым изменениям и дополнениям — за последние годы многие из них уже неоднократно подвергались текущим, зачастую весьма хаотичным корректировкам.

И за примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить историю развития правил, регламентирующих сроки дознания; схожие тенденции наблюдались и в части развития положений о поднадзорности следователей и дознавателей прокурору, их процессуально-ведомственной подчиненности и подконтрольности своему начальству. А если ненадолго обратить историко-правовой взор к положениям отмененного в 2002 г. Уголовно-процессуального кодекса РСФСР 1960 г. и сопоставить их с нормами действующего закона, то определенные перемены можно усмотреть и в подходах к процессуальному положению (статусу) подвергающихся уголовному преследованию лиц, и в алгоритмах формирования обвинительного тезиса (позиции обвинения), и в механизмах окончания досудебного производства.

На основании всего вышеизложенного закономерно возникает ряд достаточно важных и взаимосвязанных доктринальных вопросов. Можно ли все-таки считать дознание и предварительное следствие обособленными, имеющими собственное предназначение формами предварительного расследования уголовного дела? Если да, то в чем заключаются уникальная роль дознания в общем механизме досудебного производства? Или дознание все-таки надлежит расценивать как упрощенную, в чем-то «ущербную» вариацию предварительного следствия, предрасположенную к использованию по «мелким», «незаметным», не вызывающим особого интереса уголовным делам?

Причем особо актуальными эти вопросы представляются на фоне наблюдаемых в последние годы правотворческих стремлений к нивелированию границ между процессуальным положением «титульных» субъектов дознания и предварительного следствия: дознавателя и следователя. Так, с одной стороны, дознаватели фактически уже превращены в своеобразных квазиследователей, располагающих всей полнотой юрисдикционной правосубъектности — они обладают возможностями собирания полноценных, априорно пригодных к использованию в судебном заседании доказательств, наделены правами принятия правоприменительных решений, располагают иными требуемыми для осуществления следственных функций полномочиями. С другой стороны, дознание, связанное с уголовным преследованием ряда специальных субъектов (военнослужащих, сотрудников правоохранительных органов и обладающих особым правовым статусом так называемых VIP-субъектов уголовного процесса) либо по уголовным делам о преступлениях, совершенных в отношении этих лиц, вообще предписывается проводить не дознавателям, а следователям Следственного комитета Российской Федерации (п. 7 ч. 3 ст. 151 УПК РФ). А ранее, полномочиями по производству дознания были наделены и следователи некогда существовавших органов по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ.

В любом случае ясно одно: обнаружить в действующем уголовно-процессуальном законе явные «следы» подлинной автономности дознания как полноценной формы предварительного расследования, усмотреть какие-либо нормативные намеки на его особую роль и обособленный характер в общем механизме досудебного производства представляется достаточно сложным! Законодатель просто перестал уделять указанным нюансам должное внимание, фактически оставил их «на произвол судьбы».

Так, может быть, в сложившихся обстоятельствах вообще стоит отказаться от пока еще декларируемой дифференциации форм предварительного расследования? Возможно, наконец, настало время, посмотрев правде в глаза, начать признавать дознание не столько каким-то самостоятельным порядком досудебного производства, сколько упрощенной вариацией предварительного следствия? Может быть, сущность дознания действительно сводится не более чем к набору незначительных процедурных особенностей, лишающих его права претендовать на статус полноценной формы предварительного расследования?

Нет. Это далеко не так! Взгляды на дознание как упрощенную вариацию предварительного следствия представляются не имеющими никакой доктринальной основы и базирующимися исключительно на не вполне удачных, иногда просто непродуманных положениях Уголовно-процессуального кодекса РФ. Причем, по всей вероятности, такие положения не в последнюю очередь стали результатом недостаточно четкого понимания самим «коллективным законодателем» (читай, участвующими в разработке проекта Кодекса специалистами) смысла и характера дознавательской (т. е., по сути, полицейской) деятельности и ее концептуальных отличий от предполагающей принципиально иную парадигму работы следственной деятельности.

Правда основные причины наблюдаемых в настоящее время законодательных шероховатостей все-таки заключаются далеко не в этом. Они кроются в рассмотренных выше тенденциях развития национальной системы досудебной уголовной юстиции за последние 100 лет, состоящих в инкрементальной процессуализации дознания и его постепенном превращении в полноценное направление процессуальной деятельности. И если прежде, до Октябрьской революции под дознанием понималась совокупность непроцессуальных мероприятий полицейского типа, предполагающих раскрытие преступлений, установление и задержание подозреваемых, сохранение следов произошедшего, розыск обвиняемых и т. п., то к концу XX столетия в национальной доктрине и законодательстве прочно укоренились подходы, отожествляющие такую деятельность с альтернативной предварительному следствию формой расследования уголовных дел.