Екатерина Михайлова – Правосудие в современной России. Том 1 (страница 63)

В описанном выше контексте Россия не была исключением, свидетельством этому является УГС, в котором со всей очевидностью впервые были зафиксированы стержневые принципы процесса в их системной взаимосвязи и соподчиненности, что широко сопровождалось философскими, историческими и сугубо юридическими научными изысканиями[482], в последнем случае особенно тесно соотносящимися с теорией естественного права и юридического позитивизма[483].

В частности, в УГС закреплялись «общие правила о судопроизводстве в судах общих», к которым относились принцип диспозитивности, состязательности, публичности и гласности, двух судебных инстанций, на основании которого гражданское дело рассматривалось и разрешалось по существу только в окружном суде и судебной палате, законности, презюмировавшего недопустимость отступления от формальных правил, даже если они являются неполными, неточными или противоречивыми[484]. Кроме того, в числе принципов назывались (или подразумевались) следующие: формальной истины, процессуальной экономии, равноправия тяжущихся, несменяемости судей и судейского руководства, непосредственности, концентрации доказательств, быстроты и дешевизны, почина сторон и суда[485].

Один из видных дореволюционных процессуалистов Е.В. Васьковский отмечал: «Судебные уставы не усовершенствовали, не улучшили прежнего, прогнившего и разлагавшегося судебно-процессуального строя, а создали совершенно новый, порвав всякую связь с прошлым. Они произвели своего рода геологический переворот, выдвинувший новую формацию, положивший начало новой эры в юридическом развитии России. Мало того, судебной реформой 1864 г. Россия опередила даже некоторые западноевропейские государства в области процессуального права»[486].

Все названные выше и другие процессуальные начала, свойственные романо-германской правовой семье, в совокупности создали должные условия для того, чтобы отечественные представители Фемиды могли с помощью отраслевых правовых средств правильно и своевременно рассматривать и разрешать по существу заявленные гражданско-правовые требования. При всем том было недостаточно тривиально перечислить в законе судоустройственные и судопроизводственные постулаты, присутствовала явная потребность в их глубоком теоретико-прикладном изучении и осмыслении, что и имело место в обширной дореволюционной юридической литературе[487].

Вплоть до 1917 г. и краткий период после нее публиковались многочисленные статьи, монографии, учебники и комментарии, в которых подробным образом освещались и разбирались все имевшиеся принципы и их различные сочетания. Причем особое внимание уделялось установлению истины по гражданскому делу, диспозитивности и состязательности, поскольку они считались стержневыми. Так, истина воспринималась сразу в двух ипостасях — в виде цели и принципа всего цивилистического процесса[488]; диспозитивность раскрывалась, как движущее волевое распорядительное начало судебного производства, исходящее от тяжущихся[489]; состязательность анализировалась в ракурсе доминирующей обязанности сторон по разысканию и собиранию доказательственного материала, которая минимизирует следственность и правомочия ex officio судьи[490].

К 50-летию действия УГС представителями доктрины и практиками констатировалось, что российское гражданское судопроизводство находится в русле общемирового исторического развития, а временами, даже опережает его. Утверждать обратное «значит отрицать существование общечеловеческих идей и понятий, которые составляют достояние всего мира»[491]. Среди прочего таким достоянием в сфере процессуальных правоотношений стала оригинальная система имманентно взаимосвязанных принципов, о которых более подробно говорилось выше, что позволило поднять авторитет суда и доверие к правосудию, в том числе по гражданским делам, на качественно новый уровень.

§ 2. Развитие классической системы цивилистических процессуальных принципов: cоциально-классовая детерминанта

В конце XIX — в начале XX в. немалый эффект на трансформацию системы принципов цивилистического процесса оказала идея о понимании судопроизводства не столько как государственной, сколько социальной деятельности. Словом, возникла одна из консеквенциалистских концепций, провозглашающая гражданский процесс специфической социальной моделью с только ей присущими признаками.

Основоположником данной концепции выступил Ф. Кляйн[492]. Будучи известным австрийским ученым-процессуалистом, а в последующем министром юстиции, он сформулировал в ряде своих статей, объединенных общим названием pro futuro, прогрессивную на тот момент мысль о целесообразности принятия нового судопроизводственного законодательства, основанного на следующем: юрисдикционный процесс не представляет собой лишь орудие разрешения частного спора, он затрагивает блага и интересы всего общества в целом. по этой причине критиковались «чистые» начала диспозитивности и состязательности, а примат отдавался судейскому активизму и принципу установления истины[493]. Сам Ф. Кляйн по поводу этого отмечал, что любое производство в суде без социальной составляющей есть способ достижения весьма узких и порой сомнительных частных задач: «Это можно заметить каждый день и повторяется повсюду: стороны часто используют существующие механизмы и формы судебного разбирательства, полностью осознавая, что у них нет законной цели, просто как средство для достижения нечестных, предосудительных, плохих намерений, особенно для предотвращения, усложнения или затуманивания решения, отложения или искажения последнего и принуждения к нему»[494].

Концепция гражданского процесса как социальной модели не осталась лишь на бумаге, что удивительно она была материализована. К 1893 г. усилиями Министерства юстиции Австро-Венгрии были разработаны три закона (о юрисдикционных нормах, гражданский процессуальный и исполнительный кодексы), направленные на повышение эффективности судебного функционирования и отражавшие магистральный замысел о том, что оно должно быть общественным достоянием, а не раздражителем для населения. В 1895 г. все законы получили императорское санкционирование, как социально ориентированные нормативные правовые акты.

In toto это привело к выборочному пересмотру ряда принципов системы цивилистического процессуального права в пользу приумножения руководящей роли суда и достижения реальных знаний о существе рассматриваемого гражданско-правового казуса, а также расширения действия публичностии гласности. Наряду с этим внедрялся ряд новых правовых начал, таких как процессуальная экономия, свободная оценка доказательств, эвентуальность, добросовестность, сотрудничество органа правосудия и лиц, участвующих в деле, и др., что позволяло суду иметь максимальные правовые возможности в предлагаемых юридически значимых обстоятельствах. Теперь заявлялось о том, что решение служителя Фемиды должно отвечать не только требованиям законности и обоснованности, но и справедливости с учетом соблюдения баланса частных и публичных интересов[495].

Однако ошибочно полагать, что означенные новшества противопоставлялись пандектике, напротив, они лишь дополняли и развивали ее. Поколебать укоренившуюся систематизацию правовых явлений материального и процессуального плана не удалось ни Т. Штаммлеру, виднейшему представителю немецкой школы возрожденного естественного права, ни О. Гирке с его константой «социального духа». Первый в работе «Экономика и право согласно материалистическому взгляду на историю: Социально-философское исследование» призывал отойти от пуризмапандектики, так называемого книжного права, и, наконец, заняться живой «человеческой социальной жизнью»[496]. В свой черед О. Гирке в монографии «Немецкое частное право: Общая часть и личный закон» вообще констатировал, что римское право «навечно мертво»[497].

Кстати сказать, концепция, предложенная Ф. Кляйном, не умерла вместе с Австро-Венгерской империей в 1918 г., она периодически возрождалась и находила своих почитателей в разных странах континентальной Европы. В частности, в середине XX в. ее поддержал А. Мотульски, уточнив применительно к французской правовой доктрине и судебной практике[498]. А.В. Аргунов со ссылками на исследования А. Мотульски пишет, что «юристы во Франции наконец-то отказались поддерживать образ судьи-автомата и сторон-хозяев процесса и стали на позиции “опубличивания” последнего. Повышение активности суда, идея сотрудничества суда и сторон, цель процесса — “справедливое решение спора, насколько это возможно”, эти идеалы приветствовал автор»[499].

Сегодня, т. е. почти через 100 лет, взгляды австрийского процессуалиста вновь обретают свое второе дыхание. Так, М. Маринелли в книге «Актуальность процесса Франца Кляйна и социальных реформ» (2015 г.), отмечает, что при соответствующем подходе законодатель и правоприменитель волей-неволей переносят альфу и омегу своего внимания с формальной судебной процедуры на человека и его будничные потребности, т. е. цивилистический процесс становится частично антропоцентричным[500].

В отечественной дореволюционной правовой науке, законодательстве, и, стало быть, правоприменении максима о том, что гражданский процесс есть специфическая социальная модель не нашла широкого сочувствия. Считалось разумным идти по пути совершенствования действующих юридических установок, inprimis в сфере разграничения целеполаганий органа правосудия и сторон[501], а также оптимизации права бедности, предусмотренного ст. 879–890 УГС[502], что позволяло заинтересованным лицам прибегать к комплексу изъятий из общих процессуальных правил, к примеру, при внесении исковых, апелляционных и кассационных пошлин, дополнительных канцелярских сборов[503].