Екатерина Михайлова – Письмо психологу. Способы понять себя (страница 15)

Глава 3. Что осталось за кадром (письма, не дозволенные цензурой)

А однажды – уже во время работы над этой книгой – оказалось, что писем-то на самом деле было куда больше! Просто премодерация сразу исключала те, где встречалась ненормативная лексика, а заодно и не содержавшие прямых вопросов, ну и какие-то еще. Например, откровенно сумасшедшие, а также те, в которых развлекались всякие милые извращенцы, описывая свои сексуальные подвиги и/или фантазии.

Конечно, и с этими письмами стоило познакомиться. Когда-то нас учили, что знание патологии помогает лучше понять норму. Показалось, что в этих непрочитанных письмах должно проявиться что-то, что и в обычных тоже есть, – но, возможно, в письмах, отвергнутых с порога, это проявится ярче.

Посмотрим.

Ну вот, к примеру:

…, … …, …! Как все задолбало! Эта … … жизнь достала, больше не могу, что делать?

Конечно, ответить тут нечего – это просто яростный крик, то ли острое отчаяние, то ли человек кулаком грозит небесам и всему миру. Больно! Уронив молоток на ногу, мы тоже вряд ли заговорим стихами – не исключено, что к воплям будет примешиваться грубая ругань, выражающая суть момента. Из-за трех одинаковых существительных и одного отглагольного прилагательного письмо ушло в «неотвечаемые», но вообще-то похожих писем в почте немало. Другие авторы выражают примерно ту же эмоцию чуть пристойнее, но общая идея – «а-а-а-а, больше не могу!!!» – хорошо знакома.

Автор – женщина за пятьдесят. Что именно ее «задолбало», никто никогда не узнает – ни в жизни, ни в журнале. Все письма этого рода про одно: про неумение справиться с жизнью, острое переживание бессилия. Просто в большинстве случаев это как-то оформлено – что называется, обосновано и проиллюстрировано – как будто нужно доказать, что для таких эмоций есть веские основания! А по сути – тот же выплеск обиды или отчаяния. Вопрос «что делать?» – чистая формальность. Вопящий или рыдающий ребенок не задает вопросов, а просто выражает свое состояние. Попрыгав на одной ноге и огласив окрестности некрасивыми воплями, всякий взрослый человек – особенно если один – рассмотрит наконец свою ушибленную ногу и начнет действовать, принимать решения: нужен ли врач, приложить ли лед, ну и так далее. Не исключено, что оказав себе первую помощь, он даже вернется к той ремонтной задаче, которую решал с помощью молотка – продолжит свою жизнь и дела.

И жалобные или гневные монологи тоже чаще всего заканчиваются переходом в более взрослое и разумное состояние, жизнь продолжается. Только в нашем случае человек успевает нажать send – и понеслось…

Когда попадается такое письмо-вопль, особенно хочется верить, что момент острой боли прошел, человек побушевал, сколько было нужно, – да и начал подбирать с пола расшвырянные в ярости предметы. (Не исключено, что и молоток среди них есть…)

А если письмо хоть как-то помогло выдохнуть, выкричать, выплюнуть накопившуюся боль, – что ж, это хорошо. Вот только отвечать было бы очень трудно, ведь в реальности этому душевному состоянию нужен слушатель, а не переводчик…

А вот целая коллекция других «неотвечаемых» – эти были отложены не из-за мата, а по причине абсолютной невозможности раскрыть тему.

У меня гипертрофированное чувство ответственности. Это нормально?

Стоит ли посвящать свое время семье, когда кругом так много разводов?

Меня беспокоит экология. Неужели мы губим мир, в котором живем?

Есть одна привычка, которая меня беспокоит. Мне лучше принять ее как данность или все-таки попытаться от нее избавиться?

Вот это последнее практически шедевр закрытости: пока не узнаешь, что за привычка, ничего не сможешь сказать и о том, что для автора лучше, но как же это объяснить? Да и кому?

Стоит ли начинать отношения на ретроградном Меркурии?

Не могу ее забыть, как мне поступить?

Меня раздражают полные мужчины, это проблема?

Что-то мне эти вопросы напоминают, где-то я такое видела…

Ну да, конечно: это как раз то, что оставляют от любого письма в журнале, даже какое-то специальное название для этого существует, КОНЕЧНО, появление этого типа писем связано с тем, что в журнале публикуется одна строчка – и именно та, в которой есть вопрос. И наши читатели, пролистывая журнал на бегу, подумали, что другие именно так и пишут. Выяснить и тем более доказать это невозможно, но какое печальное недоразумение! Люди поступили со своим вопросом именно так, как с любыми другими поступает редакция журнала – и попали в «неотвечаемые»…

«Извращенцы» наши в точности такие же, как знакомые всем колл-центрам «ночные психи», монотонно и с большими подробностями бормочущие в трубку про то, как и кого они имели, имеют или могли бы – то есть в реальности не могли бы – иметь. Любой канал коммуникации, где можно остаться анонимным, притягивает некоторое количество людей с такими проблемами, с ними разговаривают – вернее, не разговаривают – и риелторы, и службы телефонной поддержки, и уж конечно «телефон доверия». Если оставить в стороне всякие сексологические тонкости, в этих текстах, в особенности у молодых, поражает сходство с абсолютно «проходными» письмами о том, «как необычно у меня это было».

Что угодно, ибо ключевые слова «у меня».

Схема примерно такова.

Я работаю там-то, и у нас там есть одна девочка (мальчик). У нее (него) имеется грудь (попа, ноги, другие анатомические детали). Я вчера потрогал ее за…, а она (он)…. И тогда мне захотелось… А потом расхотелось… А потом опять захотелось так-то и так-то… Я часто фантазирую, как я … … и чтобы она … …. Может это быть потому, что в детстве меня купали в корыте, или я от природы очень необычный?

«О девичьем» по той же схеме.

У меня вчера был секс с молодым человеком, и он не говорил ничего. Меня устраивает моя внешность, и я слежу за собой, но он хочет со мной спать молча, а я не хочу. Я спросила, нравится ли ему моя грудь (ноги, попа, другие анатомические детали), а он не ответил… И тогда мне расхотелось… А потом опять захотелось… У меня красивые уши (пятки, мизинцы), мальчики балдеют от моих волос (пупка, локтей), но я хочу этого молодого человека!!! Это может быть из-за того, что я наблюдала секс родителей в 14 лет, или я просто такая от природы???

Дуэт этих молодых голосов звучал бы так: «Пусть весь мир знает, что я ужасно сексуален (меня хотят все-все-все). Мне можно то, что нельзя другим (мне можно демонстрировать свое красивое тело, а мужчины пусть облизываются и говорят о нем). Секс – это лучший в мире повод для самоутверждения!!!»

«Реплика в сторону»: скажите мне, что со мной все в порядке и мои предпочтения и фантазии имеют объяснение, у меня часто бывает ощущение, что со мной что-то не так. И мне совсем не с кем про это поговорить.

Такие письма – что дозволенные, что недозволенные – были бы по-своему забавны, но при ближайшем рассмотрении начинаешь видеть в них и другое. Молодые люди обоих полов в реальной жизни не слишком успешны, перспектив особенных не наблюдается, с коммуникацией тоже как-то не очень – сексуализация жизни в целом действительно работает как психологическая защита. И на здоровье, пусть работает.

Не оказалось в письмах, не дозволенных цензурой, ни скелетов, ни сокровищ…

Глава 4. По следам одного сюжета (наброски на полях)

Был когда-то такой советский журналистский штамп: «за каждым письмом – человеческая судьба». Это из времен, когда «дорогая редакция» на свой лад эти судьбы если не вершила, то могла помочь или помешать, опозорить или восславить. Но я не об этом, приключения «четвертой власти» – не моя тема.

Я о том, что за каждым письмом гораздо больше, чем так называемая «человеческая судьба». Особенно если под «судьбой» понимается сюжет. Сюжет, story – это важно, но за этим ходят в кино и книжные лавки. Лет пятьдесят назад в моей семье жила чудесная женщина Марья Павловна Мочалова, бабушкина домработница из владимирских крестьян. Марьпална – светлая ей память – была проста до святости, добра и работяща, а единственным ее крошечным пороком была страсть к телепередачам.

Посмотрев «постановку», она любила рассказать сюжет. Мои домашние закусывали губы до крови, чтобы смешочками не обидеть добрую нашу Марьпалну, но удержаться было непросто. Для полноты картины добавлю, что рассказчица сильно окала, как и положено в ее родной деревне Топорищево. Вот, к примеру…

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Муж у ней был, постарше. Сошлась с одним, с офицером. Ну, под поезд и бросилась («Анна Каренина»).

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Муж у ней был, черномазый. Ну, он ее и порешил («Отелло»).

Жила одна, молодая, красивая, обеспеченная. Сошлась с одним, тоже молодой. А родители против были. Ну, они друг друга и порешили («Ромео и Джульетта»).

Сюжеты посложнее, вроде «Евгения Онегина», Марьпалну озадачивали и сердили: «наворотили сами не знают чего». И пересказать в своей фирменной манере она их не могла, а что за радость от «постановки», когда нельзя рассказать, чем началось и чем кончилось, кто кого «порешил»?

Так вот, сюжеты в нашей почте, конечно, есть. Иногда авторы писем и даже коллеги считают, что дело именно в них. Мне же кажется, что если это и так, то лишь в каких-то редких и из ряда вон выходящих случаях. А обычное «наше» письмо интересно чем-то иным – например, тем, как сюжет излагается и какие неявные линии просвечивают, подмигивают, оттеняют рассказ. И отвечать на какие-то из этих линий можно, а на какие-то – нельзя: гадко же пугать сотни читателей рассуждениями о возможной психической патологии чьего-то ребенка и так же глупо и жестоко говорить о решениях, которые могли сработать двадцать лет назад, но не сегодня. Поэтому порой приходилось отказываться от разговора на тему, чреватую каким-то вредом для тех, кто узнал бы в героях себя, своих друзей или – и такое бывает – врагов.