Мы себя. И до тех пор, пока мы верим.
Я хочу в тебя поверить. Но сгорал
Этот феникс неродившимся верлибром,
Дай мне мир, где люди могут выбирать,
Даже если несуразный этотвыбор.
Твои волосы такие же, как ель,
Нежно-жесткие, и также пахнут елью,
Идентифицируешь как цель —
И поступишь так же, как и с целью.
Нарисуй меня. Пожары и золу,
Отрывающее от устоев пламя,
Эти ветки бьют по самому стеклу —
По стеклу, что вечно будет между нами.
«Как грифель от карандаша, был хрупок стержень в жернове…»
Как грифель от карандаша, был хрупок стержень в жернове
Судьбы, потерь, и завершал все это взгляд наверх,
И те, кто лишь открыл глаза, и напрочь обожженные
Тянулись, вились словно плющ и оплетали мех.
Он сам как зверь, что приручил бесчисленное множество,
Пушистый, теплый и живой, тянулись как к печи,
Но Ад последовал за ним, там, где кошмары множатся,
Как копии в просмотровой из офисной ночи.
Как выбить свет из колеи? Быть кем-то кто нуждается
В таком, разбитом, но живом, в преображенном для
Строительства других миров. Где засияют здания,
Где словно ангелы стоят те, чей удел – петля.
У них все будет на двоих – и новых лиц мозаика,
Бумажный кофе по утрам в перчатках – на ветру.
Обрезан палец на одной, и там, где прикасается
Случайно кожа к жилке, пульс горит рисунком рун.
Одетый в теплый мягкий свет сгоревшей территории,
Не сданной, преданной самим – как семечко весне,
Для ритуала стрелок след – всего лишь траектория,
Вне времени и вне войны, и тела тоже – вне.
На ранах дня застыл туман, он эту ночь одалживал
Не для того ли, чтоб шагнуть в края чужих картин?
И всем простив, и все поняв, звучать другим адажио.
Он тоже чей-то брат и чей-то сын.
В нем бьется вечность, похороненная заживо.
«Сколько гордыни же надо – считать себя божьим провалом…»
Сколько гордыни же надо – считать себя божьим провалом,
Горькой ошибкой Вселенной, что чудо не нарисовала,
И вместо чуда скроила тебя, и зубами без ножниц
Резала звездную пыль, что для тела была тебе – дрожжи,
Выпущен сирым, кривым, покалеченным и одичалым,
В мир, где любовь – та же ненависть, но с переменной вначале,
Что переменит значение при выполнении ряда условий,
Стоит лишь только открыться кому-то, и стоит НЕ быть к ним готовым.
Сердце стучит в тебе. Космос завис и боится нахлынуть.
Слушают стук даже травы в раю, и озера там стынут,
Плавится звездная пыль, из которой ты слеплен, как чаша,
Бог просто любит любых. И сильнее, чем мог обещать им.
«Все, что хочешь ты миру сказать, – он поймет потом…»
Все, что хочешь ты миру сказать, – он поймет потом,
Слишком поздно, ведь это всегда происходит так.
Ковырялся в себе, как в ране, ржавым тупым гвоздем,
До тех пор, пока там кровоточила пустота.
До тех пор, пока там не сложилось единство воль,
Словно вольты в цепи, что в итоге рождают свет,
И твой крик разлетался там словно аэрозоль,
Твоя кровь разлеталась кляксами по траве.
Горизонт изгибался дугой под атакой пуль,
Ты умел останавливать их, как ездок коня,
И хотелось стать пылью, поднявшей с колен июль,
Только вместе мы – космос, и этого не отнять. 
