Кого-то платьем или пряжкой. «Случайно» порванная нить
Кусок плеча покажет миру. Как занавес, но, жаль, артист
Бездарный, липкий, словно вирус, и отзывается на свист.
Кто в хороводе, в балагане кружит и крошки под столом,
Эквивалентные вниманью персоны Вашей прямо ртом
Берет, глотает, клюв раскрывши, и жадно требует еще.
Потом – искать пустые крыши, колоть в пупок, не сдать зачет,
А сдать лишь кровь. Сирена скорой, и мамы шелковый рукав,
И шепоточки разговоров: «Вот же колбасит дураков!»
И перекошенные лица всех одногруппников, родных.
Тебя считают кровопийцей лишь те, кто сами из таких.
Кто хочет быть одним героем, в твоих глазах другие – сор,
Прижать и пригвоздить, присвоить, шагнуть вдвоем в один костер,
Чтоб он спаял огнем, как клеем. Перемешал бы с пеплом дым,
Да что угодно, но скорее. Живое гибнет без воды.
И гордо пляшут в хороводе, как механические, львы,
Убившие в себе – живое. Ценой отравленной травы.
Ценой наркотика, что стали им Ваши губы и глаза.
Ирония острее стали и руки – бархат и лоза,
Что обнимают так надежно, так сильно, нежно, горячо,
И кажется почти возможным, что ты от смерти защищен.
«А по сути, ведь в этой кадрили нигде не должно быть промашек…»
А по сути, ведь в этой кадрили нигде не должно быть промашек.
Нас учили, вскрывая абсцессы, спокойно смотреть на гной.
Эта боль превратит тебя в монстра с харизмой, ну или в кровавую кашу.
Неужели же третьего, главного, неопределенного – не дано?
В это сложно поверить, понять, это сложно представить:
Иногда, приглашая на вальс, приглашают на казнь.
Но потом, будет дикий огонь и борьба между дикими ртами
За главенство в их первом слиянии, душа как с цепи сорвалась.
Ненадолго. Но помнить ты будешь стабильно и остро:
Все усталые циники – ловко присыпанный пудрой кровавый паштет,
Становящийся почвой, плантацией чтобы выращивать монстров,
Из таких вот до фарша прокрученных жизнью наивных детей.
Так а что же нам делать? Сидеть в удаленной пещере?
Не дружить ни с одним человеком и с собственной же головой?
Если стать этим циником – не получается, как бы ни верил,
Что вариантов других не предложат – тебе все же нужен другой.
Может, просто болеть. Кто-то сжалится вдруг и отпустит,
И ты сможешь опять выходить к небесам и свободным ветрам
И не будешь ни кашей, ни месивом, ни подлецом или трусом.
Будешь тем же собой. Тем же самым. Плюс скрытый под воротом шрам.
«Ты узнаешь до боли в висках, как он будет прекрасен, только позже, когда ляжет путь под стопой как рапира…»
Ты узнаешь до боли в висках, как он будет прекрасен, только позже, когда ляжет путь под стопой как рапира,
Голова будет кругом слегка, как на гоночной трассе, и вот также, как там, кроме главного: все игнорируй.
Будет тело дрожать как струна и огнем пропитаться станет воздуху проще простого вокруг на гектары.
И тебе будто снова шестнадцать, проклятых шестнадцать, целый мир под пятой, отвернулись пока санитары.
А на трассе, как будто в метро, ты один, только давка, за тобой сотни новых машин, а дорога из трещин,
Если в нашей в игре уж такие гигантские ставки – нету смысла играть, все становится неинтересным.
Лепестки сыплет ветер в глаза, мир становится красным, когда эта рука с твоей рядом опустится в воду,
И слова будут чем-то привычным, почти безопасным, как размотанный перед грозой кабель громоотвода.
И, придавленный чем-то, что больше тебя, ты не будешь убитым, не изменишься даже в лице, лишь глаза распахнутся,
Изумруды бывают и красными – это биксбиты, если в этой игре суждено проиграть – можно и не проснуться.
«Нарисуй меня. Как будто я с тобой…»
Нарисуй меня. Как будто я с тобой
Пью кефир и разукрашиваю стекла,
Будто я – еще живу, а ты – герой,
Будто кровь еще не пленкою на окнах
Вместо дождичка. А вместо пальцев рук
У тебя, похоже, когти, как у птицы,
Взгляд рассеивал ненужное вокруг,
Мир к диаметру сводя вязальной спицы.
Для кого-то бездна – тот же водоем,
Просто острые края там, а не берег,
Мы лишь те, за кого сами выдаем 
