Екатерина Луганская – Змееносец Ликише (страница 8)

Многие втайне питали надежду на скорое появление «второго», дабы наконец разрядить накалённую обстановку в народе, который уже открыто требовал на трон истинного мага. И вот явились они – старые мудрецы Ордена, с кожей, похожей на высохший пергамент, с бородами белыми и спутанными, как зимний снег. Едва переставляя немощные ноги, они прибыли во дворец, дабы осудить дерзкого парня. Шептались с сарфином в тёмных углах, нашептывая, как лучше управиться с бунтарём. Обещали подстроить несчастный случай – тихий, незаметный, не оставляющий следов.

Ирония судьбы витала в самом воздухе: ведь на их знамёнах и в геральдике Ордена красовались высокие слова – Честь Ордена , Праведность Ордена , Несокрушимая Святость . Но беспощадные палачи в душах уже вынесли приговор.

А между тем имя Ликише уже не сходило с уст простого народа. Вся Мирида стонала от нашествия змей. Ползущие твари, гады всевозможных родов и видов, заполонили улицы города, а иные проникли даже во дворец— «Образ Мира». Число укушенных и задушенных росло с каждым днём. Люди в ужасе обходили стороной даже безобидных сухопутных лягушек, видя в них предвестников чего-то худшего.

Слухи о новом маге-наследнике, способном укротить эту напасть, разлетелись с быстротой чумного ветра, раскаляя и без того напряжённую обстановку за стенами дворца. Тронный зал бурлил от споров, а за его пределами уже зрела буря, способная смести всех – и мудрецов, и палачей, и сами древние стены.

Как ни пытался повелитель положить конец смуте, все его усилия разбивались о яростную волну народного гнева. Старец, чьи силы уже иссякали, более не мог усмирять бунтующие толпы. Люди в отчаянии взирали на Лютоса, но юноша, лишённый и намёка на магический дар, был бессилен что-либо изменить.

Сарфину, прижатому к стене, не оставалось ничего иного, как пойти на уступки миридийцам. Он даровал шанс другому наследнику – отчаянная попытка утихомирить требующий расправы народ и выиграть драгоценное время, пока мальчишка ещё молод, наивен и неопытен.

«Несчастного давно съели крыланы. Разорвали на части его тощее тельце», – злорадствовали при дворе. – «Или дикие соскозубы незаметно проглотили его. А может, он давно запекается под безжалостными лучами Элла в дюнах, подобно горелым костям в жаровне», – вторили им шёпотом в тёмных коридорах.

К счастью, всё обстояло иначе.

И тогда, совсем неожиданно для всех, в тронный зал с оглушительным грохотом ворвался тот самый пропащий. Но явился он не как носитель крови великих альхидов, а словно посланник самых мрачных трущоб – оборванец, пахнущий пылью и потом, будто только что вылезший из-под забора, где клянчил милостыню. Хромая на правую ногу, покрытый ссадинами и ранами, грязный и закутанный в пропитанные потом лохмотья, он прошёл мимо застывших в немом изумлении святозаров с таким видом, будто эта наглая выходка сойдёт ему с рук.

Однако на этот раз он жестоко ошибался.

Святозары с большим трудом узнали Ликише. Каждый был готов первым образумить парня, но это не входило в обязанности ордена. Все ждали главного голоса, повелителя.

– Прошу простить меня за моё легкомыслие, мой правитель. Как видишь, я едва воротился живым.– Первым подал голос Ликише, и эта дерзость опалила жаром гнева седые виски Аллеля. Он уже готов был изрыгнуть приказ о наказании, но взгляд его упал на внука – и слова застряли в горле.

Перед ним стоял не дерзкий мальчишка, а юноша, закалённый невзгодами. В его осанке, во взгляде, в самой тишине, что исходила от него, было нечто, заставившее сердце старого сарфина сжаться. В его голове пронеслась словно вспышка молнии: «Все Даны в одном лице! Будто время ушло далеко назад и передо мной стоит он. А может, время вернулось, чтобы напомнить о моем брате? После наших с ним баталий на улице против уличных мальчишек корсей Аморф Офиус выглядел именно так – избитый, но непобеждённый» .

– Ты где был? – прозвучал наконец подавленный, охрипший голос правителя.

Ликише на секунду бросил взгляд на сарфина – и тут же отвел его, уставившись в пыльный камень пола, ибо его собственное положение оставалось унизительным и зыбким. Но и этого мимолетного мгновения хватило, чтобы с изумлением осознать: повелитель ослаб донельзя.

Спутанные седые пряди беспомощно падали на его поблёкший лоб. Кожа, когда-то упругая и полная жизни, теперь имела восковый, желтоватый оттенок, будто вылеплена из старого пергамента. Некогда могучие плечи, державшие на себе бремя целого царства, теперь обвисли под невидимой, но неподъемной тяжестью лет и решений. От былой могущественности не осталось и следа – на троне сидел всего лишь одинокий, уставший старик, выжатый досуха годами, властью и, быть может, сожалением.

– Кто-то очень хотел, чтобы меня здесь больше не было, – начал Ликише, после того как правитель, махнув рукой, позволил продолжить рассказ. Голос его звучал тихо, но ясно, наполняя зал зловещей тишиной. – Меня заколдовали. Невидимые путы невольника запечатали… мою магию. Я не мог вернуться домой. Ирильские работорговцы и их кровожадные монстры – кошачьи нимры – устраивали настоящую охоту на таких, как я. Они, мой святейший, мой повелитель, оказались очень враждебны к чужакам. Особенно если этот чужак оказался миридийцем. Тот работорговец, чья молодая кошка расцарапала мою спину первой, оказался противным человеком, который торгует всем, что попадётся.

Ликише с ненавистью выдохнул, касаясь пальцами шрамов под грубой тканью.

– Дальше!– рявкнул сарфин ощущая как большом ком страха подкатывает к горлу.

– Меня привезли на ирильский рынок, где я не мог не заметить некую странность. К главному празднику разрушенного города толпы местных торопились украсить свои шатры и полотняные навесы зелёными стягами и спиральными узорами. Изображали на руинах дворца змеиный знак, а на лицах – змеиную кожу. Странно, но я видел, как они чтили этих ползунов, задаривая их едой, а мы нещадно топчем их, прогоняем! Ирильцы приносили в жертвы молодых козлят, яйца птенцов детримы, смазывая их молочным жиром во имя великого духа.—И тогда голос Ликише преобразился. В нём зазвучала сила, которую уже нельзя было сдержать.– Но в первый день Иивика я познал огромный прилив энергии, от которой мне хотелось летать! Магия, которая была мне дарована в день моего совершеннолетия, прорвала все печати!

– Ты маг или нет?! – голос сарфина прозвучал как удар хлыста, сухой и безжалостный, прерывая рассказ. Тишина в зале застыла, стала осязаемой, как лёд. Даже дыхание придворных замерло. Они ждали, затаившись, понимая, что следующий миг определит всё: жизнь или смерть юноши, конец или продолжение династии, судьбу самого трона.

Ликише выпрямился во весь рост, и взгляд его вспыхнул ликующим огнём.

– И я провозглашаю себя магом!

И в тот миг, когда слово «маг» прозвучало не как признание, а как вызов, – толпа заликовала. Гул восторга, долго сдерживаемого страха и надежды, прорвался сквозь мраморные своды, сотрясая самые камни тронного зала.

Но святозары застыли в полном оцепенении. Их стройные ряды, ещё мгновение назад бывшие воплощением неумолимой власти, теперь походили на лес из белых, неподвижных изваяний. Под забралами не видели лиц, но в самой их окаменелости читался ужас перед свершившимся – перед рождением силы, которую они тщетно пытались похоронить.

Фрийя, бледная как полотно, вцепилась в руку Лютоса с такой силой, что её ногти впились в его кожу сквозь ткань одеяния. Её грудь судорожно вздымалась, она едва могла дышать, будто воздух вдруг стал густым и ядовитым. В её глазах плескался не материнский восторг, а чистейший, животный ужас – предчувствие конца всего, что она так яростно охраняла.

А Гадесис… Гадесис глядел на «своего сына» не с отцовской гордостью, а с холодным, безжалостным расчётом. В его взгляде, скользнувшем поверх ликующей толпы и застывших стражей, уже зрели точные, отточенные, как кинжалы, планы покушения. Он видел в Ликише не наследника, не мага – а угрозу. И сносить угрозы было его главным ремеслом.

Великий зал дворца «Образ Мира» в одно мгновение раскололся на два мира: один – ликующий, видящий в юноше спасителя; другой – немой от ужаса, уже заносящий над ним клинок.

– Как?! – внезапно, будто пробудившись от долгого сна, старик изрёк слова, которых Ликише ждал всю свою жизнь. Но это было не торжество – это была ловушка, расставленная превалирами, которые уже тесным кольцом обступили трон. Старый сарфин вновь пошёл на поводу у их шепотов. Теперь же они громче всех требовали узаконить «дитя» принцем, зная, что это посеет хаос. Старик растерялся, забыв, что уже тайно короновал Лютоса. Он действовал сломя голову, под давлением момента.

– Альхид Ликише Офиус Асхаев-Дан первый, признанный сын коссея Гадесиса и Фрийи из Диодона! – голос его дрожал, но звучал громко. – Нарекаю тебя запасным корсеем! Одним из претендентов!

Эти слова безумца, подобно раскату грома, прокатились по залу. Даже непоколебимые святозары содрогнулись. Никто не посмел осквернить слово повелителя, но в их оцепенении читался ужас. Они ждали пояснений, опровержений – но трон молчал. Пока все пытались осмыслить услышанное, старый дед, чей рассудок уже давно отдалился от реальности, яро изрывал речи о безопасности семьи, о долге, о крови – бессвязные и полные отчаяния.