Екатерина Лесина – Смерть ничего не решает (страница 61)

— А это безопасно? Кусечка, деточка моя, посмотри, какое убогое существование я должен влачить! Я не в состоянии позволить себе…

— Мэтр, туда же направляется уважаемый Мунай с отрядом, он вас сопроводит до самого Гарраха. А я, так и быть, оплачу вам эту телегу в качестве аванса. Но это — последнее, что я делаю для вас.

— Ваша трогательная забота, мой дорогой друг, наполняет мое сердце радостью. Я не забуду о ней! Мэтр Аттонио никогда ни о чем не забывает. Верно, Кусечка?

Говорившие покинули хлев, и готовый уже расслабиться Бельт вдруг подобрался как перед дракой. Чуть ли не совсем отпихнув Ласку, прильнул к щели и во все глаза уставился во двор, куда со скрипом втаскивали…

— Совсем плохо дело, да? — шепнула Ласка, касаясь губами уха.

Несколько работных мужиков окружили просевшую на левый бок, карета о шести колесах. Мужики переругивались и, подсвечивая факелами, осматривали днище. Тут же, даже не спешиваясь, крутилось несколько вооруженных конников при черно-зеленом штандарте.

— Брат мне рассказывал, что големы, они сами по себе ничего, железки просто, — продолжала Ласка. — Что погонщик нужен. Или кам. И… и если кам не узнает, то…

Один из конников, привстав на стременах, повернулся в сторону хлева. Порыв ветра откинул плащ, мельком обнажив белую меховую подкладку, и выставил на обозренье неестественно вывернутую, подвешенную на перевязи руку.

Бельт торопливо откатился в сторону и, толкнув Ласку, зашипел:

— Лежи смирно!

Как нашли? Кто навел? Хэбу. Точно Хэбу. Он, сучий потрах. Орин дал направление, а дед… Что он сочинил? Чего ждать? Обвинения в краже коня? Грабеже? Посягательстве на честь наир, да еще и внучки ханмэ? Это уже не кол, это пострашнее будет.

Ласка заерзала, пытаясь принять позу поудобнее, но Бельт, хлопнув по спине, повторил:

— Лежи!

А карета? Откуда здесь карета? Неужели вытрапил, вычуял кам? Проклятье всех железных демонов! Не случайно всё, одно к одному: сначала пропажа, потом ссора. Не мог Хэбу и вправду рассчитывать, что Бельт на уговоры поддастся. Значит… Значит, с самого начала все задумано. Только зачем? И почему еще руки не крутят, а в хлев запускали хозяйку и этого визгливого старика? Он и есть кам? Погонщик?

— Нет, нет и еще раз нет! — мерзкий голос со двора долетал и сюда: — Куда вы тащите? Наверх давайте и осторожнее, аккуратнее, Всевидящего ради! Косорукие идиоты! Сейчас я…

Сейчас нужно затаиться и спокойно всё обдумать. Десяток кавалеристов и голем с камом. Румянец в конюшне и Ласка рядом. Нельзя бездумно дергаться. Пока все тихо, и совсем не слышно, чтобы к лестнице кто-то подкрадывался. С другой стороны, десять ловцов да еще при каме не стали бы церемониться, в лёт бы повязали. А эти ведут себя спокойно, вообще вида не кажут. Отвлекают? Так ведь незачем. Не стоит такая чехарда двух… двух не пойми кого. Может этот визгливый действительно не кам и просто уберется в Гаррах вместе с встреченной по случаю вахтагой? Эх, помоги, Всевидящий, чтобы так оно и было.

Но карета-то останется! И голем в ней. И тот, кто им управляет.

— Нет, нет и нет! — Продолжал раздражать визгливый голос. — Вы начнете думать о том, что делаете? Туран, мальчик мой, иди сюда, дай обнять напоследок! Свидимся ли мы с тобой еще?

— Мэтр Аттонио, многоуважаемый Мунай не может долго ждать.

— А от мы соломки постелем, и рогожку, и шкуру. Бишка, неси шкуру! — Внизу, в хлеву, снова зашумели, явно подготавливая повозку для старика. — И углей для жаровни, побольше уголечков. Тепленько будет господину.

Пусть шумят и суетятся, лишь бы наверх не лезли. Если очень сильно повезет и Всевидящий глянет белой стороной ока, то их с Лаской не заметят, и тогда ночью, а еще лучше на рассвете, можно будет тихонько спуститься, заседлать коня и убраться подальше.

В Кхарн. Или в Лигу. Плевать, куда именно, лишь бы подальше отсюда.

Ждать пришлось долго. Сначала ушли всадники, окружив плотным кольцом неряшливый, но крепкий возок. И только часа через два у завалившейся на бок кареты появилась пара мастеровых, под руководством которых дворовые служки закатили шестиколесную махину в отдельный сарай. За тем внимательно следил высокий наир в тяжелом плаще и шапке из белого войлока, что ярким пятном выделялась в темноте; он и в корчме скрылся лишь когда лично удостоверился, что сарай надежно заперт изнутри.

Где-то далеко громыхал голос хозяйки и орали пьяные песни купцы, время от времени выходившие, чтоб продышаться. Выла собака.

Ласка, утомленная ожиданием, скоро задремала, сунув под щеку сложенные ладони; спала она беспокойно, то и дело вздрагивая и дергая ногой, а порой и говорить пыталась, неразборчиво, но громко. Тогда Бельту приходилось зажимать ей рот.

— Скоро уже, скоро уйдем, — обещал он, успокаивая. Ласка верила, кивала и вновь проваливалась в дрему.

Дверь хлопнула, когда звуки во дворе утихли, а небо чуть посветлело. Трижды бухнуло в притолоку и из-под люка послышалось:

— Уважаемый, это я. Мамка сказала, чтоб засветло убирались. Я коня заседлал.

— Врет, — сказала Ласка напряженным голосом, словно и не спала вовсе еще мгновение назад: — Сдаст.

— Мог бы и раньше. — Бельт, нащупав в потемках ременную петлю, потянул. — Сиди тут. Сначала я. Если что — позову.

Старая лестница, приняв вес, заскрипела, прогнулась гниловатыми перекладинами, но выдержала. Тихо. Темно. Размытые очертания стойл. Темные пятна-лошади, живые, фыркающие. А вот людей нет.

Это хорошо, что людей нет, значит, не ловушка.

— Спускайся, — велел Бельт, сомневаясь, что будет услышан. Но вот снова заскрипела лестница. Спрыгнув на землю, Ласка завертела головой, пытаясь сообразить в темноте, куда двигаться. Бельт развернул ее в нужном направлении.

— Туда.

Они миновали пустое стойло, в котором виднелась копна сена с воткнутыми вилами, и висящие на колышках уздечки да седла. Прошли еще одно, занятое какой-то скирдой, укутанной в рогожу. В следующем должен стоять Румянец. Конь, видимо, чувствуя приближение хозяина, фыркал и нервничал.

— Ну, милый, чего растревожился, — зашептал Бельт, открывая загородку.

И сразу получил сильнейший удар в пах от кого-то, притаившегося за дверцей, распрямившегося пружиной из темного кома. Упав на колени, Бельт увидел, как скирда в рогоже выскочила из соседнего стойла и навалилась на Ласку. Но было уже все равно.

— Тихо, уважаемый, не след вам шебуршиться. — Босая нога с твердой, окостеневшей почти подошвой, давила на шею. — Мы к вам с добрыми намереньями, с самыми, что ни на есть благими.

Нога сменилась серпом. Очень острым серпом. А над лицом нависла круглая рожа Жорника, еле узнаваемая под слоем сажи.

— Что, мил человек, небось, не чаял свидеться? Лихарь, девку не удави. Нож отбери и пусти. А ты, красавица, сидай. Сядь, я сказал. Так, чтоб я тебя видел. И лапоньки под попоньку сунь.

Скирда отлипла от Ласки. Дышащий сквозь зубы Бельт уловил только отблеск лихаревых глаз.

— Что, эта лапонька тоже из благородных? Еще одна дочь ханмэ?

— Да! Я дочь ханмэ! И сестра ханмэ! Мой брат…

— Судя по всему крепко тебя, лапонька, любит. А потому — закрой рот. Я сейчас решаю, кто тут кому сестра, ханмэ или приблуда.

— Не смей! И о-отпусти его! — чуть тише пискнула Ласка.

— Заткнись, говорят. Не зли меня, я и без того не то чтобы добрый, — проворчал Жорник. — Давненько я по таких как вы не хаживал, рожу не пачкал. Но умение, оно в самую задницу вколочено, хрен выковыряешь.

Протяжно заскрипела дверь, зацокали по дереву подковки каблуков и знакомый, по-юношески ломкий голос попросил:

— Тятьку, мамка передать велела, чтоб ты тут без кровяки, что кони пужаются.

А следом в поле зрения показались добротные сапоги с железными пряжками, слишком хорошие для трактирного служки.

— Иди отсюдова, неслух. От же дикое племя, нечистое семя. А ты не дергайся. Отдышался, Арбалетик, башкой снова соображаешь? Славно.

Парень не ушел, встал справа, так, что если скосить глаза, видны и натертые жиром носы сапог, и отсветы пламени на пряжках.

— Гуляй, паря, — Лихарь вроде и не сильно пихнул мальчишку, но тот кубарем вылетел в ворота.

— Так вот, мил человек, — заговорил Жорник, чуть отведя серп. Но ненамного, только чтобы была возможность сглотнуть. — Не знаю, что у вас там приключилось, но мне заплочено, чтоб я тебя взад привез. Живым. А сперва чтобы передал, что, дескать, ждут тебя. Дорог ты их ясноокости чрезвычайственно. А потому должен взять в зубы подорожную, сесть на коника и поскорей возвернуться к службе, про которую забыл. Ясно?

Перед глазами появился сложенный вчетверо лист с массивной сургучевой печатью на витом шнуре. Подорожная? И после всего Хэбу выписал подорожную? И потратился, наняв самого загляда?

— Не дури, Арбалетик. Жопу в седло — и в Охришки.

— Бельт, он врет!

— Следи за языком, девонька, — бросил Жорник, убирая серп. Отошел в сторону.

Бельт сел, коснулся шеи и нисколько не удивился, увидев, что рука измазана черным. Порез длинный, но неглубокий, на морозе сам затянется.

— Что до бабы твоей, то она, ежели захочет, может отправляться хоть к крыланам, хоть к демонам железным, на то ей тож подорожная имеется. И денег на добрый путь.

— Нет! — Ласка вскочила, потянувшись к поясу, но наткнулась на упреждающий, веселый даже взгляд Жорника, и затею оставила. — Никуда я не поеду! Ведь не дадут уехать, Бельт! Ни мне, ни тебе. До первого поворота, а там…