Екатерина Лесина – Смерть ничего не решает (страница 60)

Плеть опустилась на конский бок, и Румянец, обиженно взвизгнув, с места взял в галоп, опрокидывая старика на мерзлую землю. Вроде под копыта не замял, и слава Всевидящему: не хватало еще крови ханмэ, крови наир. Чтобы убедиться в ее отсутствии, Бельт придержал-таки коня в воротах.

Ничего, поднялся вроде. Вон и Орин около него, и Майне.

Теперь стало понятно — вернуться не выйдет. Не забывают наир зла, а Хэбу больше наир, чем кто бы то ни было, не простит он ни внучкиной обиды, ни собственного унижения.

— Ну и хрен на него, — пробормотал Бельт, ослабляя поводья. — Не пропадем.

Пожалуй, в этот момент он снова ощутил себя свободным и почти счастливым.

Белянка отчаянно мерзла, проклиная тот день, когда ей вздумалось польститься на сладкие посулы Фьотыка и сбежать от Сполиночка. Нет, конечно, и Рудый не подарок Всевидящего, но он хотя бы по морде не колошматил. А Фьотык, сволочь такая, то глаз подобьет, то нос, то губы в кровяку расквасит, а потом сам же бесится, что к Белянке не идут.

А кому она нужна такая?

Оставит она Фьотыка, к Рудому вернется, повинится, поплачется — тот на слезу жалостливый — и займет свое местечко в фургоне. Ведь хорошее было место, сундуком отгороженное, занавесочкой задернутое, даже с подушкою и одеялом кроличьим. Под одеялом-то тепло, с одной стороны Нашка рыжая ляжет, с другой — Лодька горячею грудью прижмется… А у Фьотыка все девки стервучие. И место у Белянки самое что ни на есть дурное — у выхода. Сегодня так и вовсе на козлы спровадили, кинувши дерюгу драную.

Эх, а может — ну его? Ведь недалеко-то отошли, если пешочком да с перебежками, глядишь, к утру до Охришек и доберется. А там и Спотычек… Фьотык пока не заметит, у Фьотыка нынче есть чем заняться.

Где-то рядом, в черной гуще леса завыли волки, и Белявка с тоской поняла — не выйдет бежать. Страшно. И темно. И холодно очень. И не спится совсем от тяжелых мыслей. Но под утро она все-таки задремала, свернувшись на козлах, и даже сон увидела, хороший да радостный, про то, как она к Рудому вернулась, и как он обрадовался, даже бить не стал, лишь оплеуху для порядку отвесил и велел из фургону носу не показывать. И радостно, что все как прежде, и Нашка, и Лодька, и сундук, и подушка, соломой набитая…

Проснулась она оттого, что кто-то пхнул в бок и, прежде чем успела глаза разлупить, неведомый гость рот зажал да так, что чуть не удавил.

— Фьотыка колымага? — шепотом спросил он. Белянка кивнула. По пробуждении недавний сон казался еще чудеснее. А жизнь — паршивее.

— Сам где? Не ори, поможешь — не трону. Деньгу дам, — пообещал человек, ослабляя руку. Кричать опытная Белянка не стала, не дура, чай, оружному мешать: пырнет и мяукнуть не успеешь. Может этот хмурый да чернявый, сединою битый, шрамом меченый, с Белянкиных молитв по Фьотыкову душу явился. И жизнь не такая уж и отвратная.

— Кроме него там кто? Еще мужики есть?

— Нету… Тьфу, есть — Мануша, но он — как девка, — просипела Белянка, чуя как дерет горло после ночи на морозе. — Считай, только девки, пятеро… шестеро, — поправилась она, вспомнив про новенькую.

Видно, за нею и явились, а значит быть Фьотыку похоронену в ближнем же сугробчике. На то воля Всевидящего. А жизнь почти хороша.

— Рыжая, худая, с зелеными глазами и шрамом вот тут, — человек провел по лбу, — в мужской одежде?

— Рыжая и худая. Со шрамом. Только без одежды. Ну чтоб не сбегла, — пояснила Белявка, окончательно смелея. Чутьем нутряным поняла — ее гость не тронет. — В Охришках Хромыль заявился, который Фьотыку должон был, он и сговорился, что не деньгами отдастся, а в деле одном подсобит.

— А потом что?

— Фьотык велел собираться да из Охришков съезжать, хотя ж только-только стали.

И по морде, скотина такая, заехал, когда Белянка спросила, зачем? Потом-то оно понятно стало — зачем, когда эту рыжую приволок. Небось, думал, что пока до Дранич, а там на переправу и по другому бережку, к ярмаркам, новенькую пообломает да к работе приставит. Но мысли эти Белянка оставила при себе. И человек больше вопросов не задавал, велел только:

— Позови его.

— Зачем?

— Позови. Пусть из фургона выйдет. Только не чуди.

Ох, этого ей делать совершенно не хотелось, но с другого боку… Оно, конечно, если чернявый Фьотыку брюхо вспорет, то ладно, а если наоборот? Как Белянке потом жить-то?

— Зови, — велел гость и легонько уколол кинжалом под грудь. Сомнения мгновенно рассеялись.

— Фьотык! Фьотычек! — завизжала она, на ходу прикидывая, чтоб еще сказать. — Коня…

— Чего? — донеслось из фургона.

— К-коня увели!

— Дура!

Выбежал. Всклоченный, босой, сжимая в руке арбалет заряженный. Увидел чернявого, вскинул и стрельнул не целясь. Ну и сам виноват, что без оружья остался.

Все, что происходило дальше, являло собой в Белянкином представлении ярчайший пример той вышней справедливости, о которой харусы говорят. И свершилась она весьма быстро.

Остался на снегу Фьотык, поползла из-под тела темная кровяная лужа, растапливая снег и заглатывая легчайшие белые пушинки. Скулил и притоптывал Мануша, на девок поглядывая, да с каждым шагом к поломанному арбалету приближаясь. Орали Фьотыковы шлюхи, то ли со страху, то ли с жадности и злобы, но добро Фьотыково дербанили споро. Пришлый мужик, прихватив свою рыжую и пару шмотья, ушел. Жалко, что не в Охришки. А Белянке что делать? И она решилась. Поймала коняшку, взнуздала и кое-как перелезла на спину, держась подальше от фургончика и баб. Ухватилась замерзшими руками за гриву и свистнула.

До Охришек недалеко, и если поторопиться, то волки, глядишь, и не прихватят. А там Сполиночек, фургончик, место ее за сундуком и подушка. Короче, отличная жизнь совсем близко.

— Почему ты за мной вернулся? — это были первые слова, сказанные Лаской.

— Жалостливый стал. Старею.

Она не плакала, не жаловалась, вообще держалась так, будто бы ничего-то и не произошло. Спокойно восприняла известие, что возвращаться они не будут, не обрадовалась, но и не стала жалеть об оставленном в Охришках добре; кивнула коротко да поплотнее закуталась в плащ.

Остановились в первой попавшейся на пути деревеньке. Была она почти точной копией Охришек, разве что без молельного дома, зато с добротною, в два этажа и с богатым подворьем, корчмой. Правда, в саму корчму Бельт решил не соваться: присмотрев особняком стоящий хлев, в него и попросился. Хозяйка, женщина широкоплечая, кряжистая да громогласная, к просьбе отнеслась с пониманием. Смерив новых постояльцев тяжелым взглядом, она буркнула:

— На чердак пойдете. Гляди, без хлопот чтоб. Тут и разъезды на отдых становятся. Ежели чего, то вас, ворюг, я в первости вижу.

— Одежда нужна. Как на… вон на него, — Бельт ткнул на высокого смуглявого паренька, обносившего постояльцев горячим медом.

— На бабу твою? Заплатишь, найдется и одежа. Бишка! Иди, покажь, куда им.

На чердаке было на удивление тепло, пахло сеном, которое хранили тут же, увязанное тугими тюками. Распотрошив один, Ласка кинула поверху плащ, стянула измазанное кровью тряпье, которое с отвращением швырнула в угол и, закрутившись в мех, легла.

Спала ли она, притворялась ли — не понятно, но даже не шелохнулась, когда на чердаке появился тот самый смуглявый паренек с большим свертком. В нем помимо старой, но чистой одежды, обнаружился почти целый пирог с дичью, полклина слегка заплесневевшего козьего сыра да брусок белого, щедро сдобренного чесноком и тмином сала.

— Мамка говорит, чтоб вы сегодня не шумели, достойных гостей не пугали своими мор… лицами. Там в углу ведра, можете взять одно, потом заплатите.

— Спасибо.

Паренек ловко спустился вниз, убрал лестницу и, знаком велел захлопнуть люк. Правильно, так оно спокойнее. Остаток дня Бельт провел в дремоте и раздумьях, но первое получалось куда лучше. Ближе к вечеру очнулась ото сна Ласка и повторила вопрос.

— Так почему? — Она осторожно пощупала заплывший глаз, поморщилась. Провела языком по засохшей корке на губах, вздохнула. — Я, признаться, не ожидала…

— Лучше скажи, почему ты с ней пошла?

— Ну… Она сказала, что в храм выйти хочет. Попросила сопроводить. А там, за кривым домом, уже ждали. Я думала, что ей поговорить охота, ну и… решила, что делить с ней нечего. А и вправду нечего. Я ее просто убью.

Она отломила кусок пирога, сунула в рот и проглотила, почти не жуя.

— Когда-нибудь убью. Я умею ждать, я…

Донесшийся со двора собачий лай, тут же перешедший в истошный визг, заставил Ласку замолчать. Она отложила недоеденный кусок и, подобравшись к стене, приникла к щели меж досками.

— Проклятье, — отверстие было слишком мало, и Ласка, вытащив нож, попыталась подцепить доску. — Аккуратненько…

Снаружи доносились голоса и конское ржание. Чуть позже хлопнула дверь хлева, заставив замереть и затаить дыхание, замычала потревоженная скотина, тяжело загрохотали копыта по настилу и кто-то визгливо, но вполне отчетливо произнес:

— И вы хотите сказать, что я должен отправляться на этом? Всевидящего ради, Ирджин, вы обрекаете меня на пытку!

— Хороший возок, господин! И коник прыткий! И моргнуть не успеете, как до Гарраха докатит, туточки недалече, если по тропкам, — теперь голос хозяйки журчал ласковым ручейком.

— Мэтр Аттонио, прекращайте. Надоело. Я вас предупреждал. Дальше вы можете отправляться хоть пешком, если вам не нравится этот, хм, экипаж. К тому же треснувшая ось задержит нас минимум на сутки, а то и больше. К началу празднеств мы точно не успеем.