Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 95)
И взглядом стрельнула.
Хмыкнула.
Аглая же…
Она вновь смотрела на город, что проплывал мимо, а после и на пригород с его домами да домишками, над которыми поднимались тонкие ниточки дымов. И из них-то, столь разных, сотворенных, что кузнецами, обжившими берега реки, что кожевенниками, что булочниками и иным рабочим людом, и сотворялись тучи.
Город она тоже напишет.
Вот именно такой, хотя, конечно, не принято… портреты вот принято. Или сюжеты, которые про богов. Или на худой конец дворцы с поместьями да вазы, но вот чтобы пригород…
Дорогу желтую.
Подлесок.
И лес, что показался немного… не таким? Аглая сосредоточилась, пытаясь уловить странное это ощущение инаковости. Даже в какой-то момент показалось, что она ошибается, что… но вот нахмурилась Эльжбета Витольдовна, до того казавшаяся задумчивою, едва ли не мечтающей, и захлопнула веер Марьяна Францевна.
Обе выпрямились.
И Норвуд, сидевший на закорках, придержал лошадок.
А те и рады были…
— Идем, — Эльжбета Витольдовна первой спустилась и, наклонившись, зачерпнула горсть земли, поднесла к носу, вдохнула пыльный её дух. А после позволила ей, легкой, стечь сквозь пальцы. — Старая сила.
— Живая, — возразила Марьяна Францевна. И обе на Аглаю поглядели, будто… будто от неё чего-то да ждали. А она тоже слышала.
Лес вот слышала.
Далекий.
Гудит, рядит, будто сам с собою речь ведет, то ли себя же уговаривая, то ли успокаивая. И не понять, нравится Аглая этому лесу или совсем наоборот?
Она осторожно сделала шаг.
И замерла.
Закрыла глаза… город? И его напишет, но лес тоже… вот эту сосну, к теплой коре которой так и тянутся пальцы. И скользят, изучая неровности, трещины. Касаются осторожно капельки смолы и собирают её, подносят к губам.
Так правильно.
Мох.
Яркую зелень его. Иглицу. Хрупкие кусты черники, ягоды на которых только-только появились, висят зелеными бусинами. Паутинку, что застряла в ветвях. Все, что она, Аглая, чувствует. Видит. Слышит. Все разом. И удивительно, как раньше она не замечала…
— Веди, — велел кто-то строгим голосом, и Аглая послушалась.
Она всегда была послушною девочкой.
Шаг за шагом… тропа ложится, протягивается шелковою лентой. Но глаз открывать нельзя — потеряешь. Она-то иным взглядом видна, как и все вокруг, включая силу, что пронизывала этот лес, и землю, и воду, и небо, и все-то вокруг, включая саму Аглаю.
Сила эта не была доброй, как и не было злой.
Она… просто была.
И этого достаточно.
Аглая шла, пританцовывая, кружась, позволяя этой силе разглядеть себя и сама уже знакомясь, что с нею, что с лесом. Вдруг стало совершенно неважно, что было прежде.
…учеба?
Какая, однако, нелепость… чему их учили? Зачем ведьме и вправду знать, как правильно рассаживать гостей? Как кланяться тем, кто титулом выше… когда ведьм вовсе титулы интересовали?
Или вот танцы…
У ведьмы они свои. В них нет-то ничего от тех, которые ныне в моду вошли. Напротив, они кажутся глупыми…
— Поберегись! — резкий оклик заставил Аглаю замереть, оглянуться. И кажется, сделала она это чересчур резко, если кто-то завизжал:
— Мамочки родные… ведьма!
— Три, — отчего-то мрачно произнесла Эльжбета Францевна, глядя на подводу, которой вот не было, Аглая могла поклясться в том, и вот она все же была.
И подвода.
И лошаденка с разноцветными ленточками в гриве. И вспомнилось вдруг, что белые вяжут на легкую ногу, а красные — от переплута.
Синие — от волчьей сыти.
Зеленые… а про зеленые в голову ничего-то и не приходило. Только вязать надобно не просто так, а с заговором, которые прежде любая баба знала.
Знала и…
Аглая моргнула, окончательно приходя в себя. Стало вдруг неудобно оттого, в каком виде предстала она пред людьми… растрепанная… надо же, а ведь она причесалась гладко, так, как учили, чтобы ни одного волоска из прически не выбилось. И косу плела сама, перевязывая шелковой лентой туго-туго.
А теперь ленты нет.
И косы.
Волосы лежат тяжелым покрывалом на плечах, и запутались в них, что листочки, что паутинка. Ботинки её тоже где-то потерялись.
И чулки.
И…
И на неё глядят, что Эльжбета Витольдовна, этак задумчиво, печально даже, что Марьяна Францевна, что мужик бородатый, который вожжи держит. Из-за его плеча выглядывает девица, совсем молоденькая, и в её глазах Аглае видится равно страх и удивление. За девицею держится женщина в дорожном наряде, и все-то в ней обычно, пожалуй, кроме пистолей в руках, которые женщина держит на коленях, но так, что понятно: случись нужда, воспользуется всенепременно.
Еще от подводы пахнет болью.
Горем.
И чем-то дурным, темным…
— Что у вас приключилось? — спросила Эльжбета Витольдовна.
— Тати, — ответила женщина, глядя на ведьму с прищуром, будто бы решая, можно ли той верить или же не стоит. — Напали вот…
— Убивцы… ироды… застрелили до смерти, — раздался из подводы вой.
— Еще нет, но вполне возможно, что почти. Нам тут к ведьме надо…
— Какое совпадение, — Эльжбета Францевна подошла к подводе и заглянула. Нахмурилась сразу. — Марьяна!
— Туточки я… не удержим.
— Надобно.
— Чернотравень… Аглаюшка, душечка, ходь сюды… давай, подвиньтесь… залезай, залезай… вот так, — Марьяна Францевна руку подала, помогая в подводу забраться. Там было тесно и пахло кровью. И запах этот встревожил почти также, как та грязь, что прилипла к мужчине с нарисованным, но почти стертым лицом. Он лежал тихо-тихо и дышал также тихо.
Аглае вдруг захотелось стереть краску. Поглядеть, что под нею.
— Вот так, за руку его возьми…
— Девочка не готова.
А рука горячая, и слышится под пальцами, как стучит-звенит сердечная жила, как само сердце, давясь чернотою, все ж упрямится, бьется, гонит кровь.
Аглая поможет?