Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 77)
Только… третий день уж стоит на причале свейский корабль, а у свеев свои законы.
Старые.
Твою ж…
Глава 32 Где речь идет о женской блажи, а заодно появляется повод нанести визит одной ведьме
Глава 32 Где речь идет о женской блажи, а заодно появляется повод нанести визит одной ведьме
Ничто так не портит цель, как попадание.
…жизненная мудрость Никодима Криворука, потомственного охотника.
Жили купцы в Белой слободе, терема поставили близехонько друг к другу, да и те походили один на одного, аккурат, как походили их хозяева. Только у первого крыша зеленою дранкой крыта была, а у другого — синей.
И наличники резьбою отличались.
Окошки.
Во двор Фрола Матвеевича Ежи заглянул, отметивши, что двор этот просторен и чист, а заодно приметил пару здоровущих кобелей, что бегали свободно, без цепи.
— Злые? — спросил он, глядя на собак, что кинулись было к Ежи да, почуявши силу, остановились. Но не ушли, не поджали хвосты, стояли и глядели налитыми кровью глазами.
— А то, — Фрол Матвеевич хлопнул ладонью, подзывая вожака, и тот, огромный, с теля размером, подошел, ткнулся мордой в хозяйскую ладонь. — И умные, почитай, умнее некоторых…
— От моей суки, — похвастал Матвей Фролович. — Свейской породы. Случилось мне как-то торговать, вот и дали приплод… я их сам с молочного кормил, растил. Вырастил.
— Только у нас такие.
Ежи счел за нужное поверить. Да и кобели на подворье Матвея Фроловича от тех, что бродили за высоким забором Фрола Матвеевича, отличались разве что мастью.
— Чужого не пустят, — произнес Ежи тихо.
— Точно, — согласились купцы. И Фрол Матвеевич добавил. — В позапрошлым годе вора крепко порвали, полез с артефактою, думал, что пуганет. По первости-то пуганул, но…
Зверюга оскалилась, предупреждая, что, может, Ежи и маг, но у нее своя служба.
— А с домашними что?
— Так… — Матвей Фролович потрепал зверя по холке, и тот зажмурился, довольный. — Челядь он знает. И домашнюю, и дворовую. Своих не тронет.
— А послушает?
Купец покачал головой.
— То есть вздумайся кому из домашних чужого пустить…
— Порвет.
— А если… ваша дочь?
Матвей Фролович задумался, правда, думал недолго и головою мотнул, сказавши:
— Не могла она.
Пускай.
В тереме собак не было, зато имелись люди, которые изо всех сил старались хозяину на глаза не показываться, но Ежи чувствовал их, что беспокойство, что страх.
Сам же дом…
Светлый.
Просторный. Стены выбелены да узорами покрыты яркими. Тут и птицы дивные, и цветы невиданные, и моря, и корабли. Вдоль стен, признаком богатства немалого, сундуки стоят, железом кованые. На них — рухлядь мягкая.
Вот и буфет по столичной манере, резной и со стеклянными дверцами. За стеклом — горы фарфоровой посуды…
— Маланькино приданое, — с гордостью сказал Матвей Фролович, а Фрол Матвеевич себя за бороду дернул в немалом раздражении. — Давече привез из Китежа…
Светлица… светла.
Те же стены.
Те же узоры, правда, уже без кораблей — цветы да птицы, что девице подобает. Полы натертые блестят, на лавках горы меховые да подушки, одна на другую составленные.
Ежи прошелся.
Выглянул в окошко, убеждаясь, что до земли далеко, а стена гладка…
— Есть что-то из её вещей? Чтобы пользовалась? — поинтересовался он, осматривая комнаты куда как пристальней. Вот только ничего-то не нашлось.
Обыкновенно все.
Полка.
И книги, те, столичные, которые дешевенькие пускают, про любовь колдовскую. Читаны и зачитаны до стершихся букв. Шкатулочка тут же, а в ней — какие-то бусины да цепочки, перстеньков пару, но простых…
…вторая на столике узорчатом и полна до самого верха.
— Это я ей из Белозерья привез, — пояснил Матвей Фролович, когда Ежи вытянул длинную нить жемчуга. — А это наши, местечковые, золотых дел мастера…
Были и височные кольца с тиснением.
И запястья.
Узорочье, пусть и со стеклом, но на диво тонкой работы.
Перстни тонкие и толстые, простые да с каменьями. Заушницы. Булавки узорчатые… многое было. И то, что шкатулка осталась нетронутой, заставляло сомневаться в той, самой первой, идее. Если бы девиц сманили из дому, подговорили бежать, дабы венчаться без благословения родительского, как оно бывает, то и научили бы, что с собою прихватить.
А они вот…
Ежи задумчиво разложил украшения, за которые не один десяток золотых монет выручить можно. Сами… определенно, сами ушли… пусть купцы и не верят. Но иного варианта просто нет.
Чужака не пустят собаки.
Да и в тереме, где все-то друг друга знают, заметят. Тогда выходит… нехорошо выходит.
Купцы стояли на пороге, тянули шеи, силясь разглядеть хоть что-то. Фрол Матвеевич шевелил густыми бровями. Матвей Фролович дергал кончиком носа, который побелел то ли от беспокойства, то ли от гнева.
— А… — Ежи заглянул и под кровать, что возвышалась на резных ножках. И балдахин имелся бархатный, с золотым шнуром. — Кто тут прибирается?
— Так… — Матвей Фролович задумался ненамного, но после крикнул. — Ганька!
И тотчас, будто из-под земли, возникла сухонькая благообразного вида старушка.
— Кто тут прибирается? — спросил купец уже тише.
— Так… Апрашка с Гулёнкою.
— Позовите, — Ежи потрогал кровать. Покрывало на ней, расшитое толстой золотой нитью, казалось тяжелым. А может… нет, дарить покрывало — как-то оно… не так.
Неправильно.