Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 79)
И реки расползлись синими лентами, разделили-разрезали леса. Рассыпались веснушками деревеньки да хутора, расстелили разноцветные одеяла лугов да пашень.
Красиво.
— Да не в городе они, — Матвей Фролович осторожно обошел разостланную на полу — стол для карты оказался маловат — бумагу. — Вона, туточки…
И мизинчиком, издали — все ж побаивались люди простые магии — указал на искорку, которая то вспыхивала, то гасла.
То вспыхивала.
То…
— Старая дорога, — промолвил Фрол Матвеевич в превеликой задумчивости. А братец его, глянувши с тоскою, добавил:
— Ведьмин лес.
И оба поглядели на Ежи.
— Я сам наведаюсь, — сказал он, чувствуя, как забилось, застучало в груди сердце. — Если они и вправду там, то… это лучше, чем у свеев. Ведьма не обидит.
Правда, последнее получилось как-то не слишком уверенно.
Глава 33 В которой провинциальный город Канопень готовится ко встрече со столичными ведьмами
Глава 33 В которой провинциальный город Канопень готовится ко встрече со столичными ведьмами
Бывает, посмотришь на человека и не знаешь, куда его послать…Судя по виду, он уже везде был.
…приватное мнение все той же ведьмы еще об одном потенциальном женихе, который отличался редкостным упорством.
Никитка Дурбин к предстоящему визиту отнесся весьма серьезно.
Вымылся дочиста.
Натерся остатками ароматного масла. Прежде-то он пользовался им понемногу, ибо было оно не в меру дорогим, но ныне решил не жалеть. Облачался сам, ибо местная дворня в изысканных нарядах ничего-то не понимала.
Белая рубаха.
Кружевной воротник, который Дурбин расправлял долго, а после, расправивши, сбрызнул особым средством. От него кружево окаменело, стало колючим и шею царапало нещадно. Зато и лежать будет, как каменное, не сползет, не помнется.
Кюлоты натянулись с трудом.
С чулками и вовсе возиться пришлось с четверть часа, ибо шелк слежался, а в одном месте пожелтел от неправильного хранения. Но, к счастью, место сие было малым, незаметным.
Чтобы застегнуть камзол, пришлось сделать глубокий выдох.
И… платье придется менять.
Или худеть.
Дурбин пока не знал, что хуже. И оттого одновременно разозлился, а еще опечалился. Впрочем, печаль не помешала ему оглядеть себя в зеркале. Отражение было в меру изысканным, без излишеств.
Поправить банты на чулках.
И волосы зачесать гладко. Теперь малость осталась. Надеть парадный парик, тот, который с буклями до плеч и косицей. Припудрить щедро.
Сбрызнуть ароматною водой.
Он повернулся одним боком. Другим… подумалось вдруг, что бабка, случись ей Никитку ныне видеть, со смеху померла бы. Он даже почти увидел её, вновь живую, здоровую, сидящую в своем любимом креслице с палкою да рюмкой наливки. И голос услышал:
— Ой, дурень… ой, дурень…
— Да что вы все понимаете! — воскликнул Никитка, от зеркала отворачиваясь. В конце концов, это мода такая и… и он должен выделяться.
Должен произвести впечатление, пока его не произвел кто-то другой.
А потому… толстый слой жемчужной пудры скрыл неуместный загар, вернув правильную белизну кожи. Румяна подчеркнули щеки. Темная подводка — глаза. Бархатных мушек Дурбин приклеил две, правда, крепко сомневался, что ведьма поймет намек. Какой-то она казалась ему далекой от светских тонкостей. Но это не важно. Никитка научит. И языку мушек, и тому, который цветочный, и всему-то прочему, что надлежит знать особе высокого положения.
Из комнаты он вышел с опаскою.
И наткнулася на Лилечку, которая сидела прямо на полу и играла со своим уродцем.
— Доброго дня, — Дурбин решил быть вежливым и даже поклон изобразил. Не столько из вежливости, сколько затем, чтобы вовсе вспомнить, как следует кланяться. — Юная барышня вновь потерялась?
— Неа, — Лилечка подняла голову и на Дурбина уставились две пары глаз: голубые и лиловые, нечеловеческие. — Мы вас ждем.
— М-ми, — сказало существо, ловко вскарабкавшись на узкое плечико девочки. — М-мру.
Голос у него был тонкий, писклявый.
— Только вы странный, — девочка склонила голову на бок, и Дурбин отметил, что сейчас она выглядит совершенно здоровой.
Да, худенькой, бледной, но… здоровой.
— В каком смысле «странный»? — Никитка изобразил вежливую улыбку, правда, осторожно, чтобы пудра не потрескалась. А вот помаду он прихватил с собой[1], ибо стиралась она весьма быстро.
— Маменька тоже лицо рисует, — Лилечка поднялась и руку протянула. — Тогда её трогать нельзя. И вовсе нельзя… маменька сказала, что вы к ведьме поедете.
Вот ведь…
— И я хочу.
— Дорогая, — Никитка Дурбин, что бы о нем ни говорили, пациентов своих берег. — Я не думаю, что тебе стоит подвергать себя подобному испытанию…
— Все равно без нас дороги не найдете, — возразила Лилечка, глядя с насмешкой.
И существо на её плече раскрыло розовую пасть, сказав:
— М-мяв.
А Никитка подумал, что вполне возможно и вправду не найдет, что…
— Но ваш благородный отец вряд ли согласится…
— А вы спросите, — Лилечка поднялась, одной рукой придерживая тварь. — Папенька не откажет. Папенька знает, как правильно.
И последнее слово она выделила, и на Никитку поглядела по-взрослому, так, что вновь он ощутил себя глупым мальчишкой, которого и пороть-то ныне бесполезно. Чай, дурость розгами не выбьешь.
Он мотнул головой, и тяжелое крыло парика мазнуло по щеке.
Да что это за…
Успокоиться надо.
Это лишь ребенок. Больной ребенок, которому в любую минуту может стать хуже. И… и надо держаться с ним именно так, как обычно Никитка держался с детьми: ласково и спокойно.
Именно.
К величайшему удивлению барон Козелкович отказывать не стал, напротив, кивнул и сказал:
— Съездите, пусть Лилечку поглядит… так оно вернее.
И поморщился, то ли от головной боли, то ли еще от какой напасти.