Екатерина Лесина – По волчьему следу (страница 142)
- Зима?
- Не-а… женщин неможно обижать.
И вновь же убежденность, с которой Васька произнес это… поражала?
- А сестру ты… не обидел? Или твой наставник?
- Чем? – удивление искреннее.
- Тем, что влез ей в голову. Перекроил под себя. Память забирал. Разделил… фактически на две личности. Зачем, к слову?
- Да оно не специально вышло. Когда мамка… того, то и Анька тоже… того. Ну, не в том смысле, что померла, нет. Но выла-выла… потом замолчала и в стенку вперилась. Её ж этот, фриц, тоже держал. А как Генрих его прирезал, то и вот… я за ней ходил, а она один раз такая, другой – этакая. То хохочет до икоты и слез, то вдруг спокойная, будто ничего и не было. Генрих, когда очухался, сказал, что бывает. Что разум, он защищается. И что Анна, чтоб следом за этим не помирать, другую себя сделала.
Раздвоение личности?
И еще осколок.
- Ну и он помог чутка, разделил, когда одна будет, когда другая… которая в городе с людями говорит, она сильная. Злая. Как не баба. А другая-то тихая, наша Анечка… она в доме. Мы о ней заботились… но она людей боялась. Ну и в доме ничего не давала делать. Сразу плакать и все… я говорил ему, что на кой она такая? Пусть бы одну оставил. А он сказал, что вроде как совсем не можно, что если одну пришибить, то и вторая помрет…
- Не совсем верно. Он мог бы ограничить её куда сильнее, но… не захотел. Возможно, ему было проще справиться со слабой Анечкой, чем каждый день сильную ломать. Да и та, которая сильная, она бы вопросы задавать начала. Так? Про ферму, про людей… тогда пришлось бы еще воздействовать. А на неё и так долгое время давили. Тут до безумия один шаг остался. Даже меньше, чем шаг.
- Ну… может и так, - Васька пожал плечами и повторил. – Генрих еще сказал, что люди Аньку видеть должны… что он у неё на поруках вроде бы как. А я малолетний. И ежели чего, то вопросы задавать станут, её в богадельню спровадят, а меня в детский дом… ну а так, она вроде как есть, и злая, и никто к ней с того не лезет… но ты не думай! Мы её любили! И заботились! Генрих её увез бы! Подальше…
И полностью уничтожил ту, вторую Анну, самостоятельную и способную взять в руки топор.
- У нас и деньги были… теперь, небось, ваши найдут и заберут. Или не найдут… хотя… Анька все одно теперь… я ж видел. Не обижайся, княже, где деньги – не скажу, мне об ней заботиться надо. И о дитяти.
- Позаботятся, - сказал Бекшеев. – Последнее на сегодня. Некромант.
- А чего с ним?
- Зачем он был нужен?
- Ну… Генрих сказал, что лучше, чтоб он источник позвал. Ему же ж с мертвяками всяко сподручнее говорить.
Логично.
- Вы сразу его собирались… привлечь?
- Ага… сперва думали, что я к нему прискачу, что, мол, Шапка некроманта требует и все такое… придумаю чего. Мне люди верят. А он сам поперся. И с бабой. Удачно получилось.
Васька вспомнил, чем все закончилось. И вздохнул.
- Ну… все ж могло выйти-то?
Могло.
Но не вышло. Богам ли, источнику, еще чему благодаря, Бекшеев не знал. Только не вышло.
[1] Имеется в виду болезнь куру, поражавшая племя форе из Новой Гвинеи. Члены племени практиковали ритуальный погребальный каннибализм. Умершего съедали, чтобы освободить его душу. Куру – прионная болезнь, которая представляет собой форму трансмиссивной губчатой энцефалопатии. Говоря попросту нейроны мозга постепенно отмирают, заменяясь соединительной тканью. Болезнь смертельная, неизлечимая. Инкубационный период – от 10 до 50 лет. По сути относится к той же группе, что и коровье бешенство. После того, как было предположено, что причина именно в поедании умерших, люди форе перестали употреблять человеческое мясо. В итоге через некоторое время болезнь пошла на спад. Последняя жертва куру умерла в 2005 или 2009 г. (единого мнения нет).
Глава 55 Арапник
Глава 55 Арапник
Бекшеева я дождалась на лавке.
Долго он.
И по лицу понятно, что разговор с Васькой дался нелегко.
- Молочка хочешь? – предложила я, протянув флягу. – Свежее… честно.
- Спасибо, - флягу он взял и молоко выпил. – Не люблю молоко вообще-то.
- Да? Почему?
- Меня его пить заставляли. Теплое. С медом и маслом.
Меня передернуло. Это ж зачем хороший продукт портить-то?
- Для здоровья полезно, - пояснил Бекшеев. – Но нянька меду клала побольше, ей казалось, что чем слаще, тем лучше. А у меня от сладости язык к зубам прилипал. Ну и вообще… и запивать нельзя было. А чтоб выпить это, не запивая…
Мое молоко было без меда.
И холодненькое.
Вообще я и сама не особо как-то люблю, пусть никто и не заставлял пить.
- А у нас свежее молоко уходило в сепаратор.
- Что это такое? – Бекшеев тяжко сел рядом.
- Такая штука, которая молоко разделяет. Крутишь ручку, и в одну сторону льются сливки, а в другую – само молоко, но уже не жирное. Потом из сливок взбивают масло. Я ненавидела эту работу… хотя… я сейчас думаю, что я была напрочь неправильной. Я любую работу ненавидела.
Бекшеев рассмеялся.
- Это как раз нормально.
- Да? Но сидишь и взбиваешь, взбиваешь, а оно все никак… а надо успеть, чтоб не закисло. Молоко тоже… на творог вот, на сыры. Сыворотку – скотине, чтоб жирела.
- Никогда не думал, что сельское хозяйство – это так сложно.
- Ага… может, корову завести?
- В Петербурге?
Я вспомнила особняк и вынуждена была признать, что место для коровы там не предусмотрено. Хотя… если поискать домик попроще, где-нибудь на окраине.
Нет.
На кой мне корова-то? Что за странные мысли в голову лезут?
- С другой стороны если получить разрешение Его императорского Величества на выпас в общественном саду…
- Издеваешься?
- Ищу возможности… - Бекшеев вернул флягу. – Хорошо тут… солнышко… Одинцов сказал, что после сам нам отчеты пришлет. Правильного изложения. Они там с канцелярией делить будут…
- Лавры?
- И их тоже, хотя…
Какие лавры…
Мертвецы. Свиньи. Менталисты. Темный источник…
- Мне тут Софья кой-чего рассказала, - флягу надо будет промыть хорошо, а то остатки молока закиснут, тогда этот запах вовек не выведешь.
Я пересказала Бекшееву.
Он кивнул.