Екатерина Лесина – По волчьему следу (страница 124)
Никто из нас.
Мы были там, на Дальнем, вместе. В почетной ссылке, которую полагали жизнью. И варились в собственном дерьме, слишком гордые, чтобы попросить о помощи, слишком слабые, чтобы выбраться самим. Тонули бы и дальше.
А Молчун улыбается.
И качает головой. Он не зол, нет… он… зачем пришел? Попрощаться?
А мама…
И сестра… на ней свадебный наряд. Она так его и не примерила, чтобы по-настоящему, а не тайком, прикладывая к себе расшитую рубаху, представляя, как наденет её…
Отец.
Он все одно останется для меня отцом, чей бы крови я ни была на самом-то деле. Иные…
Я все же делаю шаг.
- Ты не видишь, - говорю Бекшееву. – Разве ты их не видишь?
- Только туман, - он отвечает и крепче сжимает мою руку. – Но чувствую, что он опасен. Рассказывай. Будешь моими глазами.
Я?
Почему бы и нет… тут ощущение, что остались мы вдвоем, хотя на самом деле никто не исчез.
И говорю. Про Молчуна. Про родных… про этого вот мальчишку в немецкой форме, которого я убила… когда-то убила. Не помню даже, когда именно. Он не был первым, и не был последним. Всего-навсего одним из многих. И шла война, а когда война, то не будешь думать над тем, что чувствует враг.
Я и не думала.
А теперь… он тощий и растерянный, и кажется, случайно оказался здесь. Другие… это я всех что ли? Сколько их… много. слишком много… вот маг, что загонял нас с Одинцовым. Этого помню. Дорого дался… а вот ту троицу с одинаковыми лицами – так и нет.
Седой, почти старик… пулеметчик из-под Вихровки, кажется. Но могу ошибаться. Деревень было много. Их, воевавших, не меньше.
Это же надо…
Сколько у меня мертвецов. Сколько за мной мертвецов.
Не только за мной. Не только моих. Они… ко всем пришли.
И Михеич захлебывается счастливым смехом, обнимая своих девочек, тоненьких и беленьких, как былиночки. Они повисают у него на шее. И он, покачнувшись, падает на мхи, оставаясь там. И поднимаясь уже… мертвым.
- Назад, - говорю я сестрице, которая идет ко мне. Неспешно идет. Улыбается.
- Зима… - голос её звучит так, что в душе все переворачивается. – Вот и свиделись… спасибо.
- За что?
- За то, что схоронила…
Я… не смогла по-правильному. Как-то вот… как сумела.
А за сестрой встает её жених, так и не ставший мужем, так и не успевший нарушить данное слово. И смотрит на меня выжидающе. Я же вспоминаю, что мертвые видят все. Что врать им бесполезно.
- Прости, - говорю сестре, смахивая слезы. Они сами потекли.
- За что?
- За то… что… за все. Я была еще той поганкой.
- Я не лучше… всегда тебе завидовала.
- Мне?!
Я ведь невысокая. И тощая. И не самая красивая. И не самая умелая. И мама всегда вздыхала, на меня глядя, а я в этих вздохах слышала упрек. Мол, стараюсь плохо…
Плохо.
Её правда.
- Ты была… другой. Совсем. И умела… отказывать. Маме, бабушкам… остальным. И отвечала так, дерзко… и не боялась совсем, что накажут.
Надо же. В жизни бы не подумала, что этому можно завидовать.
Сестра протягивает руку.
- Нет, - качаю головой. – Я… помню сказки. Коснется мертвец и душу украдет.
- Освободит, - отвечает уже матушка. – Хватит, Зима. Нагулялась и домой возвращайся… заждались уж тебя.
Бекшеев прислушивался к нашему безумному диалогу. И потому лишь крепче вцепился мне в руку. Не выпустит. Не позволит.
Не отпустит.
Как хорошо, когда есть тот, кто не отпустит тебя к мертвецам!
- Нет, мама…
- Я хлеб поставила… надобно испечь.
- Хлеб у меня никогда не получался.
- То живых, а мертвый, он иной… он приносит успокоение.
- Тогда я еще обожду, - отвечаю. – Мне пока успокоение не нужно. Мне пока и так… есть, чем заняться.
Матушка укоризненно качает головой. Совсем как тогда. И я боюсь, что она начнет уговаривать. Она всегда умела, но тут…
- Совсем выросла, - говорит она.
А я знаю… знаю, что если соглашусь, то смерть моя будет простой и безболезненной. Я вовсе её не замечу. Просто шагну вот навстречу родным и обниму их. И сброшу старое тело, измененное, больное, перекроенное людьми. И с ним сброшу все заботы и беды.
Обниму родных.
Вернусь в тот день, когда мне еще пятнадцать, и я влюблена… и быть может, свадьбу сыграем. Теперь-то почему нет? Вон, Михеич стоит, держа на руках своих девочек. И жена его, красивая статная женщина, рядом. И матушка, и другие… много. Семья.
Род.
Снова вместе.
Это ли не счастье.
И мне завидно.
До боли в зубах завидно. До воя. Темных глаз. Только… если я уйду, что будет с ними? С Бекшеевым… он же не позволит вот так. И не отпустит одну.
Тоже умрет.
Девочка…
Софья… Софья не выберется из леса, а эти вот не оставят свидетелей. Скормят своим свиньям… некромант, который устроил это вот все…
Тихоня.
У Тихони, может, и получится, да только тогда он все одно умрет. Чуть позже. Не простит себе, что жив, когда… у него с собой и прощением вовсе тяжко.
А еще где-то там, на ферме, есть люди, которые погибнут, если я отступлюсь.
- Люди всегда будут гибнуть, - говорит матушка. – Такова их природа.