Екатерина Лесина – По волчьему следу (страница 126)

Только такую, которая достойна.

Наверное, нам стоит гордится, раз нас такими признали.

- Родовой перстень – это… родовой перстень.

Угу, а глухарь – это глухарь. Отличное объяснение. И на Бекшеева смотрю так, что он понимает. Смущается.

- Это… основа… воплощение силы. Права. У меня его нет, а вот у Одинцова должен бы быть. Его носит глава рода, а когда решает отойти от дел, передает наследнику. С ним… есть мнение, что перстень этот дает возможность обратиться к силе предков. Ко всей, накопленной за время существование рода. Но это миф.

- Я! Я есть! – Генрих не собирался отступать. – Я был с тобой… всегда. С самого рождения. Твоей тенью. Твоим… учеником.

- Слугой.

- Нет! Учеником! Братом… по крови! По праву…

- Бастардом.

Издевается.

- Еще перстень часто дают детям, у которых дар не стабилен. Считается, что вновь же, сила рода позволяет успокоить дар. Раскрыть его наилучшим образом… или тем, кто слаб, особенно, если есть опасность, что дитя умрет. Я носил этот перстень. Долго.

- А ему что даст? Он думает, что поправится?

- Думаешь, - немцу в черном пришла в голову та же мысль. – Думаешь, ты поправишься? Сила рода поможет выжить? Ты по-прежнему глуп и наивен… и внушаем.

В это охотно верю.

Жить рядом с менталистом и не быть внушаемым?

- Я ведь на тебе учился, дорогой мой… ученик. Тебя кинули мне, как игрушку… забаву… - немец заложил руки за спину и двинулся, обходя Генриха по дуге. – Мне ведь нужно было на ком-то учиться… а лучше способа нет постигнуть силу самому, чем учить кого-то. Помнишь? Ты меня ненавидел. Нет? Я стер эту ненависть. Я забрал твою обиду… это и вправду обидно, родиться раньше, но быть никем… и твоя никчемная матушка, которая нашептывала тебе, что за тобой право старшинства… мне было забавно наблюдать за вами.

- Ты…

- Когда надоело, я внушил ей ненависть к тебе. Это тоже было смешно… как и твои потуги все исправить. Как же… у тебя дар! Ты им гордился, куцым ошметком истинной силы. И я тебя поддерживал. Подыгрывал… как и подобает хорошему наставнику.

- Ты… убил её.

- Она сама себя убила. Случается… слишком активным стало вмешательство в разум. Отец еще ругался, - фриц поморщился. – Но это ерунда… ты так и не понял?

- Перстень!

- Наша первая охота, Генрих… помнишь? Тебя вырвало. Ты сбежал в кусты, чтобы спрятаться, но тебя все-таки вырвало.

- Я… сумел.

- Сумел. И я… и мы оба… не скажу, что это доставило удовольствие. Безумный древний обряд… отец почему-то полагал его важным. Мы его исполнили… а потом, Генрих? Потом ты повадился охотиться. С ним, без него… доказывая, что равен. Снова доказывая, Генрих. Ты ненавидел убивать их. Тебя мутило от свежего мяса…

Я тихо пересказываю Бекшееву. А он хмурится. И мы… мы оба догадываемся, на кого охотились эти люди.

- Но ты раз за разом ломал себя… самое смешное, что на тебя и воздействовать больше не нужно было. Ты и так готов был сделать все… чего ради?

- Признания.

- Моего? Отца?

- Рода. Он обещал… обещал, что признает меня!

- И признал.

- Что?

- Он оформил документы как раз, когда все это началось. Ты удивлен? Тебе ли не знать, сколь благоразумен был отец. А война – дело непредсказуемое… и пусть мы довольно защищены, но… случиться могло всякое. И потому он дал тебе свое имя. На всякий случай.

Мне показалось, что Генрих выдохнул.

С… облегчением?

Удивлением?

Просто вот… выдохнул?

- Ты… ничего не сказал. Почему?

- Зачем? Чтобы в твоей не самой умной голове появились какие-нибудь совсем уж глупые мысли… они и появились. Или думаешь, я не замечал? Твоего взгляда задумчивого. Твоих сомнений, которые ты старательно прятал, наивно думая, что и вправду способен что-то спрятать? Будь я здоров, ты бы не решился, Генрих. Ты ведь в душе трус. Обыкновенный трус… но я заболел. И болезнь эта… она сжирала меня. И я устал, Генрих. Просто устал от бесконечной боли. Да и к чему оно? Возвращаться… некуда. Я видел, что эта война проиграна. Я понимал, что после нее всем выставят счет. И к нашему роду он будет особенно велик. Чернь потребует виновных, и ей их дадут, чтобы было кого ненавидеть, а то ведь сама найдет. Так что… смерть – не самый худший вариант. И я позволил тебе убить себя, Генрих. Я видел, как ты прячешь нож за спиной. И все никак не можешь решиться… сомнения, вечные сомнения… и слабость.

- Ты… ты…

- Я сказал, что убил твою матушку. Что заставил её сунуть голову в петлю. Что она была слабой. Никчемной…

- Ребенок… твой ребенок…

- Да, он держал меня некоторое время. Но… потом я понял, что этот ребенок тоже обречен. Я не чувствовал в нем… - фриц щелкнул пальцами. – Разума. Такое случается. Проклятье нашего рода, Генрих… и может, мы и вправду заслужили все это. На той стороне многое видится иначе…

- У меня тоже будет ребенок!

- От той несчастной девочки, которую ты заморочил? Или новую нашел?

- Я…

- Извращенец. Она же совсем ребенком была. Хотя да… с детьми проще. Главное, воспитать их правильно. Воспитание как-то может нивелировать недостатки происхождения. Но лишь как-то… и твое существование наглядно это доказывает.

- Я убил тебя!

- Убил. И съел… и с моей плотью получил проклятье, которое скоро сожрет тебя. И нет, старые рецепты не помогут. Ни печень сильного врага, ни его мозг. Это лишь мясо, Генрих. Человеческое мясо. И в нем нет ничего волшебного.

- Кроме того, - сказал Бекшеев тихо. – Что это мясо, как любое иное, может быть источником болезни. Матушка говорит, что есть сырое мясо в целом небезопасно…

Я, чувствую, что и к несырому долго буду с подозрением относиться.

- Ты… ты… я тебя ненавижу.

- И при этом все одно пытаешься доказать, что ты лучше меня. В этом дело. Сильнее…

- Я и вправду сильнее! Я выжил, а ты сдох… ты мог бы уйти. Мог бы…

- Мог. И вправду мог. Только вот куда? Вернуться? И что, пойти на эшафот? Они ведь пошли, все, кто был с отцом… разве не так?

- Так. Их… судили.

- И признали виновными. Потому что проигравшие всегда виновны. Их казнили?

- Повесили.

- Позорная смерть. Для черни. И наверняка записали казнь на пленку. В назидание. И чтобы птомки знали. Отец?

- Принял яд еще до суда.

- Видишь, Генрих, он все понял верно… как и я. Что с нашим домом? Землями?

- Конфисковали…

- И продали с молотка. Так? Или отдали в награду кому-то, кто стал полезен новой власти. И ты сейчас думаешь, что тоже можешь быть полезен… что если вернешься, то тебя оценят. Конечно. Менталисты всегда нужны. Всегда и всем. Сильные… но ты слабый, братец. Ты ничтожество…

- У меня будет сын! Ради него хотя бы…

- Возродить род, именем которого сейчас наверняка пугают детишек?

- Все… меняется.