Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 84)
Он не из тех, кто бросает своих, а Властимира давно уж стала близка, но ему и без того приходилось тяжко. А неподсудные Одовецкие вполне могли бы стать причиной нового бунта.
– Спасибо, – ей с трудом удалось разлепить губы, чтобы произнести одно это слово. И рука, стиснувшая плечо, показала: ждали. А еще Властимира склонила голову, прижалась к этой руке, зажмурилась, слезы сглатывая.
За что они так… с нею?
С людьми? Вечное искушение, которому и без того сложно противостоять. Ей ли не знать? Когда сила бурлит, когда кажется, что одним движением руки ты способна изменить мир, и это недалеко от правды. Так просто вообразить себя если не Господом, то всяко ангелом его.
А дальше…
Позволить одно. И другое. И, убедившись, что все верно, все правильно, решить, будто ты отныне и всегда прав. Во всем.
А уж призрак живой воды, способной исцелить любую болезнь, многих довел до безумия.
– Бабушка, – Аглая встала, тронула одной рукой нитку жемчуга. – Я, наверное, пойду, да? Я… мне надо к одному человеку заглянуть, а ты не думай. Просто не думай. Нам с тобой повезло и…
И еще как повезло.
Дубыня, мрачный, неповоротливый, тоже уходит, двигаясь при всей неповоротливости своей тихо, что кот.
– Почему раньше не сказали?
– Сперва разбирались. Мальчишка же. Хотел выяснить, что да как… твой зятек не сам же грязную работу делал. Стало быть, имелись люди. А те люди знали, чего им знать не велено было. Да еще слушок пошел, что только вашей кровью остановить заразу можно, что, мол, госпожа собой пожертвовала… Она-то пожертвовала, а ты и Аглая остались. Понимаешь?
Еще как.
Люди… они люди. И в слабости своей тоже. А страх их вовсе меняет, и вот уже призрачная надежда излечиться самому или спасти кого-то близкого…
– Потому и охраняли вас, пока все не обляжется.
– А я сбежала…
– Сбежала, – подтвердил Довгарт. – Недалеко, правда…
– Следил?
– Приглядывал.
– Почему?
– Ты бы ответов искать стала. Да и не верила… расскажи бы мы про твоего зятька, про дочку, неужто поверила бы? Тем паче что поместье Дубынюшка старательно вычистил. И свидетелей, кто и вправду мог чего сказать… хотя тут зараза сама постаралась.
Тишина.
И птичек за окном слыхать. Соловьи, чтоб их. На севере соловьи тоже поют, ночами. Наверняка все еще поют, хотя годы прошли, а розарий, матушкой созданный, захирел. Но птицам-то что до забот человеческих.
– Мог бы и написать.
– Чтоб ты еще дальше сбежала?
– А сюда…
– Как сказали, что собираешься, то и я решил: давненько при дворе не показывался. И вообще… у меня, между прочим, внучка имеется. Мужа ей подыскать надобно. Только ж разве позволит? Вся в батьку. Упрямая и дурковатая.
– Не греши на девочку…
– Я не грешу. Я горжусь.
– Сядь уже, в ногах правды нет.
– А где она есть? – Но совета Довгарт послушался, сел рядышком и за руку взял, погладил пальцы. Спросил: – Вернешься?
Ей бы ответить, что всенепременно, но… куда? Как?
Вновь взглянуть на пепелище? Пусть расчищенное, пусть прикрытое ковром травяным и почти даже на пепелище собственно не похожее? Пересчитать молоденькие березки, которые на нем выросли? И постановить… возродить усадьбу?
Или же, напротив, бросить, как оно есть, и отстроить новую?
Но все равно там все будет как прежде. И не так, как прежде, одновременно. И она, глядя на разросшийся, забуявший черемуховый куст, станет гадать, почему ей в голову не пришло, что…
– Не знаю… – она погладила морщинистую руку. – Я… и хочу, и боюсь. Там все… напоминать станет.
– Станет, – согласился Довгарт. – Если за прошлым вздыхать, то всенепременно станет.
– А что еще делать?
– Дело.
– Какое?
Таровицкий подбородок почесал. Щетина пробилась. У него она всегда быстро отрастала, отчего он злился, потому как бороды в то время уже вышли из моды. Правда, после опять вошли и снова вышли.
– Мне тут предложили, точнее, поручили… не только мне… в общем, тут кто-то сильно умный посчитал, что магов в империи больше, чем мест в университете. И не дело это, когда одаренные люди вместо службы императору дурью маются да в заговоры лезут. Они-то университет расширят, само собой, но понимаешь же, что ширить его сильно некуда. Вот и пришла мысль, что второй нужен… под императорскою рукой чтобы. А где я и где университет?
– Справишься.
От него пахло лесом. Светлым бором сосновым, в котором ветер гуляет. И да, ей бы хотелось вернуться… к этому вот бору. К солнцу, что, пробираясь сквозь колючий покров, разливается по сухим мхам. Тронуть тяжелую смолистую кору, липкую на жаре.
Вдохнуть запах. Снять ягоду черники или…
– Если поможешь, справлюсь.
– А если нет?
– Поможешь, – уверенно сказал Довгарт. – Куда ж ты денешься. У меня, между прочим, сердце слабое. За мною постоянный пригляд нужен, чтоб целитель хороший, а то прислали каких-то девиц… юбки короткие, губы намалеваны. Срам, а не целительницы!
– Куда прислали?
– Ко мне. – А глаза смеются. – Приглядывать.
– Я им пригляжу, – пообещала Властимира и поднялась, на руку опираясь. – Так пригляжу… я смотрю, тут вообще думают, что если дар есть, то и учить не надобно, само приложится…
– Вот и поучишь.
А солнце там жаркое, даром что лето короче крыла мушиного. Но такого Властимира нигде не встречала…
– Будешь этим… как его… деканом целительского факультета.
– Я?
– А кого мне еще брать? В Арсиноре небось своего не отпустят. Они и тебя хотели звать. Преподавателем. Но я сказал им, что шиш. У них своих хватает, а мне ты нужней.
– В университете?
– В жизни.
Сказал спокойно. Ровно.
И наверное, ему можно верить. Наверное, он не обидит. Только сердце неспокойное – после инфаркта, между прочим, покой нужен – сжалось тревожно.
– Я не буду тебя торопить, – он вновь все понял и – диво дивное – не обиделся. Верно, с годами и огонь горит спокойней. – Только и ты не убегай больше. Ладно?
– Не стану, – пообещала Властимира.
Да и куда ей?
Если от солнца, северного короткого лета и этого невозможного мужчины. У него, между прочим, кусок души Властимириной, а потому приглядывать стоит, пока и вправду не прилипли к этому куску какие-нибудь девицы в коротких юбках и с напомаженными губами.
И вправду срам.