Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 86)
Огня на той стороне нет, он – дитя нынешнего мира, и капризное, не всякий угодит. Лизавету вот кусает, будто собака, которая к кости свежей примеряется.
– Конечно… а дома из меня целитель так себе был…
– Он и сейчас так себе. Но это у всех огневиков. Исцеление прежде всего операции с тонкими структурами, а вы стихийно…
– Не умничай.
– Извини.
Дышать становилось легче, а руки наливались неприятной тяжестью, будто изнутри их чем-то набили, мокрым и мягким. И ноги такие же. В глазах жжется, во рту сухо, и уют сонный отступает.
– Значит, ты остаешься?
Зато Лизавета почти видит.
Тень, рыжими искрами облепленная, – это Таровицкая. От ее рук протянулись огненные хлысты, которые опутали другую тень и, оплетенные тонкими нитями – небось целительские заклятья, – устремились к Лизавете.
– Похоже на то… мне при дворе предложили место, но я в императорский госпиталь заявку подала, там интересней будет.
– А я… в гвардию, – призналась Таровицкая. А Лизавета лишь укоризненно покачала головой. Куда ей в гвардию-то? Она себя в зеркале видела? Там же ж одна половина другую на дуэлях поубивает, а Таровицкая оставшихся пришибет за дурость. Это не служба будет, а одна сплошная диверсия. – Папенька, правда, злился крепко…
– И правильно делал.
– Тоже думаешь, что мне там не место? – А вот когда огневик злится, огонь белеет и становится злее. – Что надо найти мужа, нарожать детей и уже пусть они в гвардию…
– Я думаю, что тебе там нелегко будет.
– Знаю. Но ведь служат женщины! Моя мать, и не только она… Огневики на границе нужны. И…
– И это твоя жизнь, – Одовецкая убрала руки. – Кажется, стабилизировалась. Но все равно не нравится мне это. Не говори Навойскому, но… есть правило, что чем дольше человек вот так… на грани, тем меньше шансов, что он вернется. Захочет вернуться.
– Не скажу.
Таровицкая все еще горела.
– Я… – она отошла, кажется, к окну. Или это просто светлое пятно на темном? Надо бы глаза открыть, ведь у Лизаветы почти уже получилось. Только зря они силу убрали. – Я придумала одну штуку… я… мамину фамилию возьму.
– А лицо тоже другое?
– Именно. Если… если волосы обрезать и перекрасить, скажем, на темный цвет. Немного подправить линию бровей… это не сложно, есть косметические заклятья длительного действия…
– Здоровья они тебе не прибавят.
– Понимаю.
От Одовецкой по-прежнему пахнет аптекою. А Лизавета сумела-таки глаз открыть, правда, один и многого это не дало, поскольку смотреть им было слишком светло и больно, но Лизавета смотрела.
– Знаешь, быть может, я и ошибаюсь, но… тут на меня смотрят, как на этакий цветочек, которому в оранжерее самое место. Почему-то вот Авдотье никто не рискнет сказать, что не бабское это дело с револьверами носиться…
– Потому что никто этим револьвером по носу получить не желает.
Одовецкая виделась расплывчатым зеленым пятном.
– Если бы тоже каждого шутника огнем угощала, и тебя бы не тронули… – Одовецкая забралась на подоконник. – Если решишь что-то менять, то надо будет здесь поработать. Надбровные дуги сделаем потяжелее, тогда глаза будут казаться запавшими. И переносицу чуть пошире. Щеки… пухлости добавить?
– Поможешь, стало быть?
И второй глаз открылся. Света стало еще больше, аж зубы заломило от избытка его.
– Уж лучше я, чем пойдешь к какому недоучке. Бабушка говорит, что нынешние целители – это ужас тихий. Что уровень образования упал ниже некуда и… А подбородок квадратным сделаем. Никто не посмеет спорить с женщиной, у которой подбородок квадратный. Ты хотя бы в мужчину преображаться не станешь?
– Зачем? – искренне удивилась Таровицкая.
Свет собирался пятнами на потолке. Белыми. Желтыми. Главное, пятен было много и они суетились, толкались.
– Откуда я знаю? Мало ли… Шею трогать не будем. Слишком опасно. Да и дальше… просто одежду помешковатей.
– Знаю.
– И если вдруг что не так, то ко мне, ясно?
– Ясно.
Пятна исчезли, а потолок остался. Белый. С лепниной, правда, какой-то размытой слегка, то ли цветочки, то ли ангелочки. И Лизавета разглядывала их, а еще краем глаза окно с Таровицкой, которая на подоконнике сидела и ножкой помахивала.
И Одовецкая тоже сидела. И тоже ножкой помахивала.
И до того мирными они гляделись, до того родными, что Лизавета не выдержала и расплакалась.
Уже потом, когда ее заметили, после вздохов и объятий.
После горькой воды, сдобренной травами, и сладкого молока, от которого Лизавету потянуло в сон, но спать ей не позволили. После ванны и растираний, вновь же травяных и с резким запахом, ей позволено было сесть. И она даже сидела почти сама, обложенная подушками, нелепая в беспомощности этой.
И тетушка плакала. Сестры тоже плакали.
И Руслана с ними… а вот Навойский не плакал. И когда он появился, все-то затихли, замерли. Надо же, тетушка на него смотрит с какою надеждой, неужели успел проговориться о плане своем коварном? Поспешил найти союзника… тетушка костьми ляжет, но не позволит Лизавете упустить столь выгодную партию. Только ведь Навойский не партия.
Он человек.
И, как все люди, может ошибиться, а Лизавета не хочет становиться его ошибкой, потому что… потому что будет больно, а она устала от боли.
– Не стану спрашивать, о чем ты думала, – сказал Навойский.
И в комнате вдруг стало пусто.
– Я не думала.
– В это охотно поверю.
– Сердишься?
Он плохо выглядит. Похудел. Вон костюм, уже не тот потрепанный, нехороший, который он в чиновничьем обличье носил, складками собрался. И рубашка несвежая. И под глазами мешки, а в волосах седина появилась. Это неправильно, он ведь не старый.
– Сержусь, – сказал Димитрий, присаживаясь рядом. За руку взял. Погладил осторожно, будто бы рука эта хрустальная. – Еще как сержусь. Мне стоило тебя сразу отослать, когда понял, что здесь творится. А я, дурак, играть полез. Заигрался.
– Не ты один.
– Нас это не извиняет, – он коснулся ее пальцев губами. – Холодные какие… ты знаешь, что тебе пока спать нельзя? Одной, во всяком случае.
– Не знаю.
– Вот теперь знаешь.
И сапоги скинул, залез в постель, велев:
– Подвинься.
– Ты собрался… спать? Здесь?!
Навойский кивнул и сгреб Лизавету в охапку, сказал на ухо:
– Я сказал твоей тетке, что ты моя невеста…
Теперь только бежать, в том числе и от тетки. И лучше, если за границу.
– По-моему, она обрадовалась…
Еще бы… правда, за границей Лизавету не ждут.