Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 84)

Порфирий Витюльдович, говоря по правде, никогда не отличался особым терпением, и ныне, уставши ждать, когда ж объявится невеста — даром что ль он с храмом-то сговаривался? — самолично отправился за нею.

За ради свадьбы, события торжественного, пусть ныне и малого — позже, в Познаньске, он устроит прием найроскошнейший, с цыганами и медведями, фокусников позовет опять же и серебра кинет народу — Порфирий Витюльдович нарядился.

Костюм из аглицкого сукна найтончайшего был шит на заказ. Бирюзовый колер несколько смущал яркостью, однако Порфирия Витюльдовича некогда заверили, что в нонешнем сезоне оттенок, поименованный «страстью наяды», в самой моде.

И рубашечка хороша.

Белоснежная. Воротничок накрахмаленный стиснул могучую шею. Шелковый шейный платок, тоже яркий и модный, Порфирий Витюльдович сам повязал, пусть и не с первого разу, но получилось хорошо.

Бороду причесал.

Тронул височки воском, не столько из желания красивше стать — тут уж с какой рожей уродился, с такой и пригодился — но порядку ради. Крутанулся перед зеркалом. Накинул пелерину, мехом отороченную и скривился.

Хорош был, да, но все одно как-то не так… права Гердочка, ему самому в высшие светы соваться неможно. Заклюют. Засмеют. И хотя ж шкурой Порфирий Витюльдович обзавелся крепкою, дубовою, можно сказать, а все одно… не в смехе даже дело, а в том, что оный смех истинному делу повредить способный. Сначала похихикают, а после полетит по Познаньску слушок, что будто бы Порфирий Витюльдович собою убогенький.

Нет, надобна жена… красивая.

Стервозная.

Такая, чтоб сама кого хочешь высмеяла. А любовь? Много ли с той любви… нет, Гердочку он любить будет, баловать, как умеет, да только и помыкать собою не позволит.

Хорошо заживут.

Если не сбежит невестушка, разом передумавши.

Подхвативши зонт и тросточку, без которых, как ему сказали, приличный человек из дому носу не кажет, Порфирий Витюльдович отправился в театр.

Утро выдалось ясным.

Солнышко выкатилось, и пусть небеса местные были белы, как застиранная холстина, а все одно похорошело. Осень будто опомнилась, что только-только вступила в права, а потому бессовестно с ее стороны вовсе людей холодами морить, плеснула светом.

Ярким.

Щедрым.

И город вдруг лишился обычной своей серости.

Белые заборы и заборчики. Черепитчатые крыши, когда красные, когда зеленые, а когда и вовсе желтые, нарядные.

Мостовая.

Лужицы чистым серебром.

Клены в нарядном убранстве, что свечи поутряни зажгли. И на душе вдруг хорошо сделалось, спокойно…

Сестрицу, конечно, жаль… видать, и вправду строг он был к ней без меры, если сбегла… но найдет, с кем сбегла, и тогда уж… полиция полицией, но у купцов своя справедливость.

Здание театру стояло, окруженное двойным кольцом старых тополей, что стражей. И гляделось при свете дневном не то, что вовсе убого, скорее уж неопрятно.

Стены в пятнах, что лишайные.

Колонны пузаты, но малы, будто придавлены тяжестью портика. И лица каменных муз, ставленных давненько, изрядно потемнели. Их бы или отчистить, или покрасить хотя бы, а то ишь, стоят мурзатые, что девки кордебалетные после гулянки…

По ступенькам Порфирий Витюльдович поднялся бегом. От же ж, еще одна привычка дурная. Человеку его годов и состояния пристала степенность, поважность, а он через ступеньку скочет.

Ишь, жениться невтерпеж.

А ить вправду невтерпеж. Порфирий Витюльдович, понявши это, усмехнулся. И ведь чем зацепила? Видывал он актрисок всяких. И Познаньских, и провинциальных, которым зело не хватало познаньского лоску, однако же амбиций было не меньше. И с балетными связывался, и с оперетными… и все-то одинаковы казались.

Тут же ж… верно говорят, серебро в бороду бес кидает.

Ничего.

Пускай… сколько можно бобылем быть?

Дверь была не заперта.

Тишина. Полумрак. И пустота. Мелкий сор под ногами… ишь ты… с семками ходют, с орехами, никакого уважения к театру. Провинция-с…

— Эй, — крикнул Порфирий Витюльдович, впрочем, без особое надежды, что хоть кто отзовется. — Есть живые?

И подумалось, что зазря он в такую рань приперся. Небось, спят все. Театры, они к полудню оживают, а теперь добре, если сторож сыщется.

— А кто вам нужен?

По лестнице с золочеными перилами — и тут не чурались пустого роскошества — спускалась рыжая красавица в наряде столь откровенном, если не сказать условном, что Порфирий Витюльдович испытал изрядное смущение.

— Ольгерда, — с собой справился он быстро.

Стоило красотке соступить с залитых солнцем ступеней, как лишилась она всякого волшебства в обличьи своем.

Актриска.

Оно и понятно, кому ж еще в театре быть-то? Молодая. Годков шестнадцать если разменяла, то и добре. И хороша, бесовка… очень хороша. А главное, распрекрасно о том ведает. Ишь, остановилась, облокотилась на перила, спинку выгнула, зад отклячила.

— А может, — томным голосом произнесла девка, — и я на что сгожусь?

— На что?

— А что вы хотите? — взмах ресниц. И локон, на мизинчик накрученный. Губки пухлые. Щечки розовые… тьфу, срамотища!

— Ольгерда тут?

— Не появлялась со вчерашнего вечера, — девица изогнулась паче прежнего. — А вчера она вовсе не в себе была… явилась… скандалить начала… потом заявила, что знать нас не желает… расторжения контракта потребовала.

Она закатила очи, и вид сделался преглупым.

— Подвела всех… мне пришлось за нее выходить в роли… а это так тяжело…

Утомленной девица не выглядела, как и огорченной.

— Значится, не появлялась?

— Нет. И если не появится, то контракт и вправду расторгнут. Ей придется выплатить неустойку, — сказала она, не скрывая злорадства.

Неустойка?

Тьфу, пустяк, выплатит. Однако же иное тревожило. Не в характере Ольгерды было устраивать пустые скандалы, да еще и ангажементом кидаться… вчера она уходила спокойной, довольной даже.

— Знаете, — девица, подхвативши полупрозрачную юбку, спустилась. Она приблизилась, обдавши густым тяжелым ароматом духов. — Мне кажется, Ольгерда — это не то, что вам нужно… она, безусловно, интересная женщина, но… вокруг много интересных женщин.

Рука легла на локоть.

Ноготки царапнули ткань, и почудилась та не самой надежною защитой.

— И любая будет рада составить ваше счастье…

— Благодарствую, — Порфирий Витюльдович ручку-то убрал. — Но я уж как-нибудь сам…

— Я не хуже…

— Это только тебе так кажется, — он помахал перед носом, разгоняя душное облако аромата. А девица-то обиделась… ишь, губки поджала, а в глазах слезы появились, хотя слезы — аккурат актерство. — Ольгерда где живет?

— Не имею чести знать, — она вздернула подбородок.

— Дура…

Она развернулась было, чтобы уйти, но Порфирий Витюльдович, повинуясь внутреннему порыву, сгреб воздушную юбку.