Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 85)
— Стоять. И рассказывай.
— Что рассказывать? И помилуйте, если вы меня не отпустите, я буду кричать!
— Кричи, — разрешил Порфирий Витюльдович. — Может, хоть голос у тебя есть…
— Вам Ольгерда нажаловалась? Боги! Подобной ревнивой с… стервы во всем театре не сыскать… да она что о себе возомнила? Будто самая талантливая… гениальная… а между тем фальшивка, каких поискать… и вечно от одного бегает к другому… да она с половиной города, если хотите знать, переспала! — гнев исказил красивое это личико.
Отвисла губка, обнажая остренькие не очень ровные зубы.
Лобик прорезали морщинки.
А левый глаз оказался чуть больше правого.
— И ты переспишь, — Порфирий Витюльдович только хмыкнул. — Небось уже готова ноги раздвинуть…
— Да что вы себе позволяете!
— Чего хочу, того и позволяю… или, думаешь, заступятся?
— Уважаемый! — на лестнице появился невысокий суетливый человечек. Он спускался, шлепая босыми пятками по ступеням, правою рукой придерживая штаны, а левою, свободной, впихивая в них расстегнутую рубаху. Та была измята, да и пятнами многими пестрела.
Бачки всклочены.
Волосики реденькие дыбом стали. Очочки на носу перекосились, того и гляди упадут.
— Уважаемый, что вы себе позволяете?!
Вопрос был глупым.
Порфирий Витюльдович давно уж позволял себе все, чего душеньке желалось. А ныне ей желалось схватить этого вот, хиленького, за цепку золотую, которая поверх рубахи повисла, да и тряхнуть хорошенько. Однако разум подсказывал, что цепка этакого обхождения не вынесет.
— Вы… вы… да как вы смеете! — возопил господин, поправляя сползающую лямку подтяжек.
Новомодные.
Зелененькие.
И с вышивкою. Порфирий Витюльдович тоже такие глядел, да передумал, уж больно девчачьими были все эти их цветочки с бабочками.
— Ты кто? — спросил он почти дружелюбно.
— Директор, — молвил господин, осознавая, что гость превосходит его и силой, и статью.
…а сторожа он давече сам отпустил, как и весь прочий люд, дабы оный не мешал проводить пробы и договор договаривать с рыжухой, что метила в примы и готова была за место сие благодарить со всем старанием…
А теперь вот…
…надо было в гостиницу ехать. Жадность сгубила, на кой ляд гостиница, когда при театре имеется роскошнейший нумер, для особых, стало быть, персон… а тут вот…
— Директор, стало быть, — Порфирий Витюльдович рыжую не отпустил. Разожми руку и сгинет в театре, ищи ее потом по местным закуткам. А так, глядишь, побоится платье рвать.
— Вы… вы не портите реквизит! — тоненько возопил директор.
— Ольгерда где?
— Ольгерда? — он нахмурился, будто пытаясь сообразить, о чем вовсе Порфирий Витюльдович разговор ведет. — Ах, Ольгерда… а она изволила отбыть…
— Куда?
— Не сказала, — директор развел руками. — Сия особа, позвольте заметить, изрядным норовом обладает…
— Живет где?
— А вы кто…
— Жених…
— Любовник, — фыркнула рыжая.
— Жених, — Порфирий Витюльдович дернул за платье. И рыжая взвизгнула.
— И все же реквизит театральный портить не надо… — произнес с упреком директор.
— Это кто ж у вас таким… реквизитом будет?
— Клеопатра, — рыжая вздернула подбородок. — Царица египетская!
— Дело, конечно, ваше, но на царицу эта не тянет, — Порфирий Витюльдович подтянул девку поближе. — Тысячу дам…
— За что? — директор насторожился.
— Кому? — уточнила рыжая, прекративши сопротивляться.
— Тому, кто мне толком расскажет, что с Ольгердой приключилось и как ее найти…
— Так… — рыжая прикусила губу. По всему выходило, что получить тысячу ей хотелось, однако она не знала, что и вправду стоит рассказывать, а о чем — умолчать.
— Говори, говори, — помог ей Порфирий Витюльдович. — Не стесняйся. Глядишь, и поболе дам… за откровенность…
…что ж, Фанечка умела быть откровенной. Она вообще полагала себя на редкость внимательной особой с изрядной долей везения. А как иначе? Четвертая дочь, которой только и доставалось всю жизнь, что пинки со щипками да вечное недовольство матери.
Та беременела и рожала.
Отец работал.
Сестры работали. И братья тоже. А малышня, которое в доме прибавлялось, висела на Фанечке. То постирай, то приготовь, переодень… догляди… и ей иного хотелось, а не состариться, как Марфетка с Ильнушей…
…она из дому-то сбежала лучшей жизни искать, свято веря, что хуже точно не будет.
И повезло.
Не на сводню наткнулась, а на вполне приличного господина, который к молоденьким девочкам расположен был, и зажила красивой новой жизнью, а как надоела, так ее в театр пристроили, прощальным, так сказать, подарком.
А что в театре?
Хорошо.
Наряды. Платья. Сцена… сцена очаровала. Никогда прежде на Фанечку не глядели с таким восторгом, никогда не ловили каждое слово ее… она опьянела от восторга и трепета.
А еще от зависти.
Ей бы примой стать, чтобы от как Ольгерде слали цветы корзинами и подарки к ним, чтобы у гримерки толпились, желая хоть бы одним глазком взглянуть, чтобы… только Фанечка прекрасно понимала, что желающих в примы выбиться много.
Вон, последняя кордебалетная девка спит и видит себя на сцене.
И после сцены, в мехах с жемчугами.
И плелись интриги, заговоры устраивались, искались покровители, чтоб побогаче и познатней, да со связями правильными… вечная игра, на которую нынешняя прима смотрела покровительственно. Мол, что ей с этакой возни кошачьей?
Оно, может, и ничего, да только…
Фанеечка наблюдала.
Слушала.
И собирала по крупице сплетни. Кто с кем… кто против кого… сегодня дружат, а завтра уж враги смертные… нет, Фанечка не спешила вступать в игру. Она была тиха.
Скромна.